— Ну, знаешь, и в каменном веке были свои развлечения.
— Какие?
— Ну, во-первых, конечно, соревнования, кто громче пукнет. Я хочу сказать, что в то время еще не было Пятого канала.
Она улыбается.
— Еще кто выразительней рыгнет.
— Точно, кто выразительней рыгнет, это наверняка. Очки давали за громкость и длительность. Трудней всего было судьям — тут требовалось особое искусство. Не так-то легко вести счет в таком соревновании.
Тут мне на память неожиданно приходит один из моих отпусков, который я провел в Италии с девушкой. Мы с ней сидим на террасе, смотрим, как садится солнце, а по небу летят перелетные птицы. Каждый вечер они летят над нашей долиной — скорей всего, это гуси, — летят волна за волной, стая за стаей, треугольник за треугольником. А мы сидим, потягиваем кьянти и по десятибалльной системе оцениваем красоту композиции каждой стаи. В расчет берется, и количество птиц, поскольку чем их больше, тем трудней выдерживать ровные линии треугольника. Последний вечер особенно захватывающий: сплошь багровое небо, и птицы летят не треугольником, а спиралью.
Моя девушка объясняет, что гуси следуют за тепловыми потоками воздуха. Мы смотрим, как сотни птиц медленно кружат высоко над нашими головами в сложном узоре переплетающихся линий, и кажется, что любая птица на своем пути обязательно пересекает траекторию полета каждой своей спутницы. Мы гадаем, отчего это так, и вместе приходим к мысли, что подобный способ полета возник в ходе эволюции для того, чтобы птица могла расслабиться и отдохнуть от однообразного созерцания одной и той же попки и одних и тех же вытянутых перепончатых лап летящего впереди гуся. Мы долго смеемся над этим предположением, а когда темнеет и на небе уже совсем ничего не видно, мы отправляемся к себе и занимаемся любовью.
На той террасе я сидел в обществе Хилари, конечно. Этой, черт бы ее подрал, Хилари, которая вечно лезет, куда ее не просят, со своей помощью. Хилари, которой нужно сказать бо-ольшущее спасибо за то, что благодаря ее стараниям я, возможно, скоро вылечу с работы.
Когда Ясмин удаляется в дамскую комнату, я быстренько царапаю на салфетке еще один список головоломных проблем, возникающих буквально сейчас.
1. С каких это пор Хилари так близко дружит с Джулией?
2. Действительно ли у Джулии завелся новый парень?
3. Если это так, то куда подевался Хьюго? Хотя мне на него глубоко наплевать.
4. Кто звонил в дверь Хилари и действительно ли это была Джулия?
5. Разболтала ли Оливия Клайву про меня и Дэйва Кливера?
6. Что он расскажет об этом Монти?
7. Как Монти к этому отнесется?
8. Зачем им понадобилось посылать меня к этому долбаному нацисту?
9. Хочет ли Ясмин, чтобы я подъехал к ней?
10. Может, просто-напросто мои очки в черепаховой оправе вызывают у нее жалость ко мне?
Когда Ясмин возвращается, перед нами возникает наша официантка и задает куда более простой вопрос:
— Ребята, может, еще бутылочку, вы как на это смотрите?
7
Мы возвращаемся по Бродвею, и теперь она берет меня за руку. У меня перехватывает дыхание, и минуту-другую я не в состоянии произнести ни слова, но, к счастью, в этом нет особой необходимости, поскольку мы на Манхэттене, а здесь и так звуков хватает, не заскучаешь. О, как мне нравится ощущать ее руку, прильнувшую к моей, удобно устроившуюся таким образом, когда мы совершенно естественно начинаем идти в ногу. Могу поспорить, вдвоем мы выглядим просто великолепно. Могу поспорить, прохожие думают, что мы влюбленные. Увы, у нее-то ко мне всего лишь товарищеские чувства, разве нет? Наши отношения зависли где-то между небом и землей, когда мы уже больше чем просто коллеги, но еще не совсем друзья. Черт побери, а она ведь, возможно, просто жалеет меня — и от этого все мои акции стремительно падают.
Когда мы стоим у дверей наших номеров в коридоре гостиницы, она говорит, что вечер был просто чудесный. «Я уверена, что все в конце концов утрясется, Майкл», а на прощание я получаю целомудренный поцелуй. Я вхожу в свой номер и снова мысленно проигрываю сцену на ковре в ее лондонской квартире. Тот пьяный поцелуй — ведь длился-то он довольно долго, даже слишком долго. А второй был еще дольше. А уж третий — третий вообще был откровенно развратным. Я столько раз прокручивал эту пленку у себя в голове, что теперь не совсем уверен, было ли это на самом деле. Не изменяет ли мне память? Или как это бывает с воспоминанием о чем-нибудь давнишнем, оно становится воспоминанием о воспоминании, в котором совсем мало или вообще нет ничего общего с реальными событиями.