— Нет, мы про него не забудем. На этот счет я тебя могу успокоить совершенно.
И мы снова опускаемся на мягкий диван. Я проникаю ей под кофточку; ее рука залезает мне в задний карман. Боковым зрением я замечаю, что Чертик спрыгивает со спинки кресла и гордо удаляется из комнаты.
И забирает читателя с собой.
10
— О черт!
Ужасная острая боль, словно кто-то своим костлявым локтем протыкает мне руку чуть ли не насквозь, до самого матраса. А теперь крайне неприятное ощущение бьющихся, старающихся выпутаться конечностей. Я хватаюсь за теплую худущую талию и подтягиваю ее к себе.
— Отвали, — шипит чей-то голос. Чьи-то руки отталкивают мои руки. — Уже поздно. Кому-то надо рано утром вставать на работу.
Я в постели с Хилари, в ее старой квартире, где кровать стоит впритык к книжному шкафу. Мы занимаемся любовью, и, к моему восторгу, когда я уже готов кончить, я ударяюсь головой о полку и опрокидываю стакан с водой, стоявший там всю ночь. Вода окатывает нас, и мы отлипаем друг от друга, сотрясаясь от смеха.
— Ты чего так смеешься? — спрашивает Ясмин. Я открываю глаза. Она сидит на краю постели, обернувшись в полотенце, и причесывается. — Ты смеялся во сне.
Сегодня утром у меня в голове вообще не осталось ни одной мозговой клеточки. Впрочем, чего беспокоиться, скоро появятся новые.
Я снова просыпаюсь; меня будит всепроникающий запах поджаренного хлебца. Слышен какой-то шелест, таинственное шуршание. Я открываю один глаз: Ясмин, извиваясь, пытается влезть в юбку.
— Мисс Свон, — хрипло каркаю я. — Мы в конце концов выкурили тот косяк или как? Или пали смертью храбрых, сраженные в бою с этими «Русскими»?
Остатки моей несчастной памяти хранят — или отчаянно пытаются сохранить — заявление о том, что «нам», понимаешь, «нельзя»… А ведь мы ничего такого и не делали, если ничегонеделанием считать кувыркание в голом виде под одеялом с элементами борьбы, а также объятия с поцелуями.
Она ничего не отвечает, возможно, мне только показалось, что я что-то спрашивал.
— Вот твой чай. — Ясмин сидит на кровати, полностью одетая и при параде — готова идти на работу. Кружка какого-то пурпурного цвета с надписью «Не вляпайся в дерьмо» дымится на столике возле кровати. — Когда будешь готов, можешь вызвать такси, хорошо? — Никак не могу понять, что написано у нее на лице. Нежность или испуг? Или и то и другое? — Знаешь, нам больше не стоит так делать, — говорит она. И потом, оставив теплый и тем не менее какой-то незавершенный поцелуй на моих губах, исчезает.
— О, разумеется, не стоит, — слабо кричу я ей вслед. — Какие могут быть вопросы.
Дверь захлопывается. Я закрываю глаза.
Всякому знакомо урчание старого такси черного цвета, когда оно стоит у края тротуара и мотор работает вхолостую. Отчетливое дребезжание карбюратора, которое ни с чем невозможно спутать, даже если машина находится за углом, — он так дребезжит только у старых такси черного цвета. Вот и рядом с кроватью встало на стоянку нечто подобное.
Впрочем, нет. Это не такси. И не рядом с кроватью, а со мной в кровати. Это Чертик. Кажется, я ему понравился.
Я пью холодный чай, натягиваю кое-какую одежду и начинаю исследовать квартиру. Сегодня понедельник, утро давно началось, и весь мир ушел на работу без меня. Я падаю на диван и изучаю остатки «Белого русского», пепельницу, полную окурков, которые оставила там Ясмин. Я проигрываю все, что могу вспомнить из прошедшей ночи. Как она вцепилась в меня. Ее жадные губы. Временами казалось, что она сама потрясена собственной красотой. Я до сих пор ощущаю запах ее духов. Он у меня в ноздрях, на моей одежде, на моих пальцах.
Что она такое несет, что, мол, нам не стоит больше этого делать. Еще как стоит… причем чем скорее, тем лучше.
Когда я еду домой в такси, звонит мобильник.
— Алло?
— Привет, это Николь. Вы получили мое послание насчет джек-рассел-терьера?
— Ах да, было такое. Послушайте, мне кажется, вы ошиблись номером.