– Осталась еще одна семья?
– Да. Тут особый тип людей: мама, дочь, муж дочери. В нашей квартире проходило много разделяющих линий: материальное, семейное, социальное положение. А еще и иногда возникавший, но никогда не решавшийся агрессивно, национальный вопрос. Ровно половина жителей этой квартиры были евреями. Поэтому линия славянин-еврей даже в молчании пролегала очень красноречиво.
– С оскорблениями?
– Нет. Так вот эта семья была из перекрещенных евреев. Бабушка могла выйти за русского только при таком условии. В гражданскую войну уехала из страны с детьми от греха подальше. Русский папа к этому времени умер. Но, видимо, в Европе тоже не смогла устроиться. А тут еще Гитлер пришел к власти. Во время войны ни тут, ни там не было ничего хорошего. В 45 году вернулась с теми же только повзрослевшими детьми. Дедушка Сталин уже, видимо, к тому времени постарел, и их не тронули. Потом дочка с мужем взяла девочку из детского дома. Вот в такой компании прошло мое детство.
Каждый думал о своем. Мы молчали. Людмила Владимировна курила уже наверно пятую сигарету. Я прервала молчание.
– Так чего его не кремировали? Есть подозрение, что это насильственная смерть?
– Не знаю. Врач скорой помощи четко и ясно сказал вслух: инсульт и много алкоголя в крови.
– Так что же не так?
– Вам никто ничего не говорил?
– А я никого не о чем не спрашивала.
– На следующий день около опечатанной двери его квартиры нашли труп мужчины.
– Как нашли?
– Кто-то с верхних этажей рано утром выходил на работу и обнаружил.
– Неизвестно кто?
– Неизвестно.
– Просто так лежал труп?
– Нет. Сидел спиной к двери.
– В него стреляли?
– Нет.
– Его задушили?
– Нет.
– А как он умер?
– Не знаю.
– Кто он?
– Не знаю.
– А вы его когда-нибудь видели?
Тут она перешла на шепот.
– Да. Он несколько раз приходил к Анастасу Пантелеевичу.
– Вы знаете его имя?
– Нет.
– А какое он имел к Споковцеву отношение, что их связывало?
– Не знаю. Клавдия Пантелеевна сказала, что никогда его не видела.
И опять замолчала.
– Вы думаете, она все-таки знает этого мужчину?
– Не знаю. Не уверена.
– Вот так поворот, – подумала я, и мы медленно пошли, возвращаясь в комнату.
10
Когда все стали потихоньку расходиться, я подошла к Леночке, Клавиной невестке, и предложила помощь, убрать с двух столов грязную посуду и остатки еды дело нелегкое и не быстрое. Она с удовольствием согласилась.
Когда комнаты были опять свободны, а вся кухня заставлена чистой посудой, я с чувством выполненного долга решила раскланяться. Людмилы Владимировны уже не было. Видимо, решила, что обойдутся и без ее помощи. Те двое прощались, но все еще продолжали что-то обсуждать с Вадимом. Мне показалось, что сейчас речь шла о другом: более интересном и приятном для мужчин. Это было видно по выражению лиц и по отсутствию напряженности.
Клава предложила меня проводить. Пару минут мы шли молча. У меня в памяти возник вопрос, который мне когда-то задал Анастас:
– Скажи, если малыши гиены остались сиротами, им нужно помогать выжить?
Моя реакция – естественная для любой женщины: “конечно”.
– Но ведь вырастут гиены!
Он умел находить во всем неординарный, непредсказуемый угол зрения. С ним всегда было интересно. Видел, чувствовал, понимал корень вопроса. Не мог согласиться с равнодушием к чужому горю. Не понимал гордости за сиюминутную победу. Равнодушие, алчность, хамство – вот его первые враги. В общем, его ум был настоян на совести. Говорят, что это мудрость. Казалось бы идеальный мужчина. Но все это – когда трезв. Сколько боли и обиды оставалось в его душе после встреч с дочерью. Все, что презирал, все, что вызывало чувство отторжения, оказалось у повзрослевшей Гали. Тряпишница до алчности. Он говорил, что она в Украину перевезла половину магазинов Ганы. Зачем? Ее жизнь от этого не стала интересней, отношения в семье не стали теплее. Зачем? А главное, алчность оказалась первой и главной точкой отсчета человеческих отношений. Анастас сделал для нее все, что мог: хорошее образование ей, а ее мужу пятилетнюю командировку в Гану. Не успели приехать – квартира в Днепропетровске и хорошая должность для уже не летающего зятя. В Гане он работал инструктором. Пять лет беззаботной жизни, потому что сын присмотрен и на полном обеспечении умного и ответственного дедушки. У этих пяти лет было одно большое достоинство – не пил. Не мог, не имел права. А уж потом…
Алкоголь зачеркнул все. И в первую очередь благодарность и теплоту дочери.
Клава как будто прочитала поток моих мыслей.