Так вот, это место очень близко от города. Автобусом ехать меньше часа. Но такая красота: грибной лес, река, тишина, покой. Все было чудесно: каждый день купались, загорали на пляже, развлекались. Он игрался с детьми, которые приехали с бабушками отдыхать. Он прыгал с ними в воду, кувыркался в песке. В общем, детей от него невозможно было оторвать.
А на второй или третий день познакомились с семейной парой нашего возраста. Я думаю, что они считали нас мужем и женой. В наших с ними отношениях как-то странно разделились интересы. Чужой муж нашел во мне родственную душу. Для меня это осталось загадкой. Закрытый, нудный, пессимистичный. Может, ему не хватало эмоциональности, открытости, доброжелательности и коммуникабельности. Наверно, решил позаимствовать у меня. Не знаю, но говорил много и подробно обо всем: работе, знакомых, родственниках. Единственно, что я поняла: его мужские отношения с женой оставляли желать лучшего. О чем мой Анастас болтал с его “половиной” (русский сленг – жена) не знаю, не интересовалась. Мне кажется, он опять тренировал мужское кокетство. Да и все равно бы соврал.
Я сейчас подумала: представляешь, если бы все говорили правду? Тем более, что у каждого она своя. И еще: обрати внимание, в перечне семи грехов ложь отсутствует.
Уже на следующий день я видела, как загорались глаза этой женщины при виде Тасика. Если б Ты знала, как он начал находить любой повод, чтобы исчезнуть, хотя бы на час. Вплоть до утренней пробежки. Да и жаркие объятия стали редкими. Но о чем можно спрашивать? Возвращаюсь к фразе: измена любовнице.
Это, Мишель, уже не был вопрос пьянства, это был вопрос вседозволенности. Позволяла я, позволяла жена, наверно, и другие тоже. А кто не позволял, с теми расставался. Но почему-то же я не посылала его к черту?
Мы много раз расставались на несколько месяцев. И так пять лет. Может, не встречала ничего лучше? А потом терпение лопнуло (поняла это слово?).
Меня поймет любая женщина, живущая с пьяницей. Правда, есть еще одно “но”. Они, чаще всего, порядочные люди. Ранимые, тяжело реагирующие на подлость, ложь, цинизм, хамство, наглость (Тебе понятен смысл этих слов?).
Хотя сейчас я думаю, что их реакция такова, потому что водка ослабляет нервную систему, силу воли, силу сопротивления.
Подумай хорошо в отношении Сержа. Взвесь все “за” и “против”, с учетом паспортных данных.
Все, моя дорогая.
Лизет.
19
– Елизавета Михайловна, Лизочка, – я обернулась, передо мной стояла Людмила Владимировна.
Мне показалось, что она была счастлива увидеть меня. Почему – не знаю.
– Как у вас дела?
– Да, вроде, никаких новостей.
– С вами больше никто не говорил о том мужчине? – спросила она без всяких вступлений.
– Говорила Клава.
– Что?
– Она спрашивала, знаю ли я его, показывала фотографию.
– Ну, и что?
– Ничего. Я его не знаю. Никогда не видела. Поймите, Споковцев прожил 70 лет. Я в его жизни была только пять, а 65 – без меня.
– Но когда мужчина любит, то об очень многом рассказывает любимой женщине.
– Вы точно знаете, что он любил меня?
– Точно.
– Откуда?
– Он мне сам говорил.
– Странно. Мужчины чужим женщинам такие вещи не говорят.
– Почему?
– Потому. Не говорят мужчины о своих чувствах к женщине. Тем более, Анастас. Не такой он человек.
– Елизавета Михайловна, правда, говорил.
– Вот так и говорил: люблю, жить без нее не могу?
– Нет. Не так. Говорил, что душа и ноги несут его к вам.
– И часто говорил?
– Один раз.
– Наверно, перед этим хорошо выпил?
– Да.
– Ну, вот и все. Опять водка.
– Почему опять?
– Потому, что больше всего в жизни он любил пить. Это то, что доставляло самое большое удовольствие.
– Вы не правы.
– Права.
– Он любил внука, по-своему Галю, маму.
– Но как только впереди маячила бутылка, вся любовь таяла как весенний снег.
– Неправда. В те годы, когда воспитывал внука, не пил вообще.
– Пил. Отдавал его на выходные дни жене, а сам пил. А когда болела мама, это были сплошные пьянки с младшим братом.
– Это я знаю, – сказала Людмила Владимировна, поникнув.
– С алкоголизмом всякая борьба бесполезна. Понимаете, это болезнь, это неизлечимая болезнь, как алчность.
– А деньги-то причем?
– Эта “хитрая” болезнь рассчитывает на то, что в человеке напрочь отсутствует или неуправляемое чувство меры. Хочется все больше и больше пить, нужно все больше и больше денег. А главное, не может ответить на вопрос “зачем?”. Какое от этого удовольствие, какое наслаждение? Я могу, другие нет? Водка и алчность заслоняют разум, загоняя простые вопросы в тупик. Ни водка, ни деньги не добавляют здоровья, не дают искреннего счастья со взаимностью. А главное, забирают у человека внутреннее чувство свободы. Люди сами заботливо растят собственные болезни.