Кем бы она ни была, но впервые с того дня, как она покинула свой родной остров, Мара вновь чувствует себя живой.
Перезвон
В блеклом свете дня «кафедральный собор города Глазго» кажется пёстрым от игры теней. Мара, щурясь, всматривается в цветные пятна, которые бросают на пол осколки витражей, когда-то украшавших высокие стрельчатые окна. В воздухе кружатся мириады разноцветных пылинок, напоминающих Маре крошечные фонарики. И хотя собор звенит от воплей играющей и беснующейся водяной шпаны, от древних каменных стен исходит ощущение глубокого покоя.
Наконец Мара замечает Винга. Мальчишка примостился у ног одной из статуй, что скрываются в нишах по всему собору. Каменное лицо статуи — она изображает мужчину в утыканном колючками венце — с мягкой улыбкой взирает на ребенка, словно не носятся вокруг сотни других таких же голых и грязных детей. А Винг разложил вокруг ног каменного изваяния кусочки цветного стекла и как живому человеку улыбается ему в ответ.
Мара вспоминает легенды старой религии, которую некогда исповедовали на Винге. Этот мужчина в терновом венце считался сыном Бога, но почему-то не смог или не захотел спасти себя от мучительной смерти на кресте. Мара никогда не понимала этой легенды. Как можно отказаться от спасения, если спастись можно?!
— Винг! — зовет она мальчишку. — Ты как? Прости, что бросила тебя. Понимаешь, я встретила людей… они живут на деревьях, на другом острове…
Мара умолкает — всё равно «замурзанный ангел» не понимает ни слова — и осматривается. Вокруг громоздятся горы мусора и отбросов.
— Ты не голоден? Ты поел? — Мара показывает пальцем на рот и одновременно трет рукой живот.
Винг демонстрирует ей разорванного пополам голубя. Мара с отвращением замечает кровь, стекающую с его подбородка; в одном кулаке он сжимает голову птицы. Он пожирает ее сырой! Но еще больше пугает ее собственный голод, такой сильный, что на какое-то мгновение она забывает о брезгливости. Ей хочется вырвать птицу из рук мальчишки и вонзиться зубами в сочное нежное мясо. Мара поспешно отводит глаза.
Сзади раздается отчаянный вопль, и Мара стремительно оборачивается: девчонка лет десяти пытается вырвать из рук девочки помладше зеленую пластиковую бутылку. Яркий разноцветный мусор заменяет водяной шпане игрушки; по всему собору высятся груды самых разных предметов, аккуратно разложенных по цветам. Вокруг них и из-за них идет постоянная возня — то игры, то драки.
Но глаза десятилетней девчонки, набросившейся на маленькую, пылают совсем не детской злобой.
— Эй! — кричит Мара.
Она пытается оттащить забияку от её жертвы, и та, проворно обернувшись, кидается на Мару: кусается, царапается, дерется руками и ногами. Мара отбивается, как может. Вокруг быстро собирается толпа. Винг тоже здесь: он с нескрываемым интересом наблюдает за происходящим, однако, судя по всему, вмешаться ему и в голову не приходит. Маре вдруг становится страшно от его безразличия, от жестокости этих маленьких дикарей. Она кидается бежать. Рывком распахивает тяжелую дверь собора и мчится вниз, к воде, где ее уже поджидает Горбалс. Высоко над головой он держит мерцающий фонарик, — чтобы Мара сразу же заметила его в быстро сгущающемся сумраке.
Мара подбегает к нему, перепуганная и растерянная. Горбалс поспешно берет её за руку и помогает перебраться на плот. Его плохое настроение, кажется, прошло, и он смотрит на девочку сочувственно и озабоченно.
— Что случилось?
У Мары дрожат губы. Чтобы не расплакаться, она сжимает их покрепче.
— Я приехал за тобой, потому что на воде неспокойно. — Он вздыхает. — Послушай, Мара, эти крысоеды… они дикие и очень опасные.
Мара кивает, пытаясь унять дрожь. Горбалс деликатно молчит, не спрашивая о происхождении глубокой рваной раны у неё на лице. Ни слова не говоря, он находит в траве большой листок подорожника и, сорвав, осторожно прикладывает к её окровавленной щеке. Мара бормочет слова благодарности и прижимает прохладный лист к горящей ране. Всё её возбуждение куда-то улетучилось; ей снова становится страшно и одиноко в этом чужом и тёмном мире.
— Терпеть не могу это место. Гиблое оно… — бурчит Горбалс, кладёт фонарик Маре на колени и принимается грести наперерез волнам, направляя плот в сторону от кладбища и собора. Горбалс умело обходит стороной шеренгу торчащих из воды столбов: в мерцающем свете фонарика видно, что каждый столб украшают изображения рыбы, кольца и дерева.
— Тебе лучше держаться отсюда подальше. Да и мне тоже, — говорит он.