Кэндлриггс стискивает голову руками, словно воспоминания причиняют ей физическую боль.
— И тогда я сказала, что ненавижу его. У него был такой вид, как будто я ударила его кинжалом прямо в сердце. Но моя ненависть была перемешана с любовью, они боролись во мне. Меня выкинули из Нью-Мунго вместе с остальными восставшими. Сперва нас хотели расстрелять, но Каледон уговорил власти не убивать нас; вместо этого мы были просто выброшены из города — погибать. Но мы выжили и даже создали собственный мир здесь, среди деревьев и развалин.
Она смотрит куда-то вдаль.
— Сначала я думала, что умру от горя. Я хотела умереть; жизнь для меня потеряла всяческий смысл. Моя семья и друзья пропали, и не осталось ничего, ради чего стоило бы жить дальше. Но постепенно мы привыкли к этому миру среди деревьев, научились существовать в нём. Мы осмотрелись, увидели, что осталось от затонувшею города… и тут мы стали замечать знаки на камнях — знаки, что подавал нам старый город. Они были повсюду; они подарили нам историю, в которую хотелось верить и ради которой стоило жить. Мы взяли себе имена разных частей старого города, чтобы не забыть их, а знаки и предсказания на камнях стали частью нашей веры. Это единственное, что нам осталось…
У Мары по щекам струятся слёзы. Многие древогнёзды тихо всхлипывают. Бруми-ло пытается обнять Кэндлриггс, но та отстраняется, словно ничто уже не сможет облегчить боль, с которой она жила столько лет.
— Каледон, мой прекрасный мечтатель, как ты жил все эти годы? — бормочет Кэндлриггс, опустив голову и потерянно глядя в одну точку.
— Пора по гнёздам, — мягко говорит ей Молиндайнар.
Старуха снова бормочет имя Каледона, и Айброкс и Молиндайнар помогают ей подняться на ноги. Внезапно она вскидывает голову, и Мара видит в её лице черты той юной вспыльчивой девушки, которой она была когда-то.
— Но я тоже разбила ему сердце! Когда я отказалась остаться в его самодовольном Новом Мире, его каменное сердце разлетелось на тысячу кусочков! — восклицает Кэндлриггс. — Я это точно знаю, потому что когда он прощался со мной, один осколок отлетел и вонзился мне в сердце. И я всё еще чувствую его. Всё еще чувствую!
Она бредёт к своему дереву, прижимая ладонь к тому месту, куда попал осколок, до сих пор терзающий её сердце.
Упорство и надежда
Глубокой ночью, когда затихают даже летучие мыши и совы, Мара будит Бруми-ло, мирно посапывающую в своём гнезде.
— Что такое? — пугается Бруми-ло.
— Пойдём со мной к собору, — умоляюще шепчет Мара.
— Сейчас? В темноте?! Успокойся, Мара, сейчас надо спать.
— Это ужасно важно, Бруми-ло. Мне очень нужно!
Бруми-ло вздыхает, но всё же вылезает из гнезда.
— Погоди, — окликает она Мару. — Сперва надо разбудить Молиндайнар, чтобы она посидела с Клэйслэпсом до моего возвращения…
Пока она ходит, Мара достаёт фонарик из ложбинки между корней дерева — здесь летучие мыши не доберутся до светляков. Потом девушки спускают на воду плот и плывут к соборному острову.
— Зачем мы туда плывём? — спрашивает Бруми-ло.
— Мне нужно кое-что сделать, если я хочу вернуть Горбалса и Винга.
— Мара! — восклицает Бруми-ло и снова начинает плакать. — Мы никогда не вернём ни Горбалса, ни Винга. Те, кого забрали небесные люди, никогда не возвращаются. Они пропадают навсегда. Навсегда!
— Тише! — просит Мара и, чтобы успокоить Бруми-ло, начинает рассказывать про трещину на лице Тэнью, совпадающую со шрамом на её собственной щеке и с трещиной на зеркальце её бабушки. Все три шрама-трещины расположены на одном и том же месте: на левой щеке.
— Это так странно, Бруми-ло, — говорит она в заключение. — Вроде бы пустяк, но всё равно странно. Не знаю что и думать. Я не могу поверить, что я — Лицо на Камне, потому что я — это я, Мара. Но я всё равно хочу спасти нас всех. И это не имеет никакого отношения к знакам на камнях, потому что это мои собственные мысли и моё собственное решение. Только так я могу жить в мире сама с собой. И я должна найти Горбалса и Винга. Должна! Есть ещё кое-что, о чём я расскажу тебе потом. Всем вам расскажу…