Полицейский покраснел и пошел прочь — на его лице застыло удрученное выражение. Те же чувства испытывал сейчас и Иэн.
Хлопнули дверцы, и полицейская машина отъехала от тротуара, плавно влившись в поток машин. Никто из сидящих в ней не оглянулся.
Ноулз с ненавистью посмотрел вслед удаляющимся полицейским.
— Черт вас побери, полицейские ублюдки!
Сибена стоял молча, тупо глядя себе под ноги. Иэн захлопнул багажник и открыл заднюю дверцу.
— Поехали, ребята. Что толку стоять здесь и переживать? — Он постарался смягчить гнев, который явственно слышался в его голосе. — Не первую пленку небось теряем.
Ноулз взглянул на него.
— Это точно. — Он опустил подбородок и принял упрямый вид.
— Забавно, не правда ли? Я хочу сказать, откуда это полицейские всегда точно знают, где мы были и что делали? Как будто они не спускают с нас глаз.
— И как же, ты думаешь, они это делают? — Иэн потряс головой, не очень понимая, что оператор имеет в виду. Он ни разу не заметил, чтобы за ними следовал полицейский автомобиль. И тут он поймал упорный, немигающий взгляд Ноулза и проследил за ним. Оператор, не отрываясь, смотрел на сгорбленную спину и опущенную голову Мэтью Сибены.
Спартанский вкус Карла Форстера еще не нашел своего отражения в обстановке кабинета президента ЮАР. Сосредоточив в своих руках всю власть, он был слишком занят внутренними и международными делами, чтобы позаботиться о перемене интерьера.
И слава Богу, подумал Эрик Мюллер, в кои-то веки сидя в удобном, мягком кресле лицом к простому дубовому столу президента. Может, покойный Фредерик Хейманс и был мягкотелым идиотом, но во вкусе ему явно не откажешь.
Форстер что-то проворчал себе под нос и нацарапал свою подпись под последним из документов. Судя по черному цвету папки, в которой лежал документ, это был смертный приговор.
— Значит, еще один ублюдок из АНК получит свое. Отлично. — На лице Форстера появилось некое подобие улыбки, которая тут же исчезла. — Это все, Эрик?
— Не совсем, господин президент. Еще один вопрос.
— Что там такое? — Ледяные глаза Форстера взглянули на часы, стоящие на столе, потом снова обратились на Мюллера. — Через несколько минут генерал де Вет будет докладывать мне об обстановке на фронтах.
Мюллер стиснул зубы. Верховный главнокомандующий тратил все больше своего драгоценного времени, пытаясь сдвинуть с мертвой точки буксующую намибийскую кампанию. И пока Форстер бессмысленно передвигал по карте флажки, решение по-настоящему серьезных проблем экономики, политики и безопасности постоянно откладывалось.
Мюллер откашлялся.
— От вождя зулусов Мантизимы поступило прошение о выезде из страны. Он получил приглашение от Конгресса США выступить в качестве свидетеля на слушаниях по поводу новых санкций против нас.
— Ну и что? — Форстер даже не пытался скрыть своего раздражения. — Почему вы пришли с этим ко мне? Такие вопросы решает министерство иностранных дел.
Мюллер покачал головой.
— Извините, господин президент, но дело касается вопросов национальной безопасности, причем слишком серьезных, чтобы доверить их решение министру или его чиновникам. — Он протянул Форстеру документ через стол.
Тот взял его и пробежал глазами скупые строчки прошения зулусского вождя.
— Продолжайте, — бросил он.
— Надеюсь, вы ему откажете, господин президент. Если не принимать во внимание его белозубую улыбку, Гидеон Мантизима не меньший бунтовщик, чем любой другой чернокожий вождь. Боюсь, оказавшись в Вашингтоне, он доставит нам массу неприятностей. — Мюллер замолчал, чувствуя, что перегнул палку. Президент, похоже, придерживается противоположного мнения.
Форстер погрозил ему пальцем.
— Все это чепуха, Мюллер. Я прекрасно знаю этого человека. Зулус продолжал сотрудничать с нами даже тогда, когда все остальные черные ударились в коммунизм. Он даже выступил против санкций западных стран. Да я просто готов его уважать! В конце концов, он происходит из племени воинов, а не жалких кочевников, как все остальные каффиры. — Президент откинулся на стуле, сложив руки на животе. — Нет, Мюллер, Мантизима и его сторонники не меньше нашего ненавидят АНК. Они враждовали в течение многих десятилетий. К тому же мы редко вмешиваемся в дела зулусов и самого вождя, поэтому ему нет никакого резона доставлять нам неприятности. — Форстер снова наклонился к столу и взял ручку. — Пусть едет в Америку. Его свидетельство лишь обескуражит наших врагов в Конгрессе и покажет всему миру, что наше дело правое.
Мюллер молча наблюдал, как его шеф подписывает разрешение на выезд. Его беспокоило все более упорное желание Форстера видеть лишь то, что ему хочется видеть. В прошлом Мантизима публично выступал против санкций со стороны Запада исключительно потому, что считал их наносящими гораздо больший ущерб его собственному народу, нежели белым, а вовсе не оттого, что хотел сделать приятное Претории. Что же касается борьбы хитрого зулуса против АНК, то она была не чем иным, как соперничеством за места в будущем правительстве черного большинства, а вовсе не свидетельством его неизменной преданности режиму апартеида.
Мюллер взял из протянутой руки Форстера подписанный документ и спокойно вышел. Дальнейшие споры могут только ослабить его собственные позиции.
Возможно, Гидеон Мантизима и дальше станет сотрудничать с Преторией, но Мюллер в этом сильно сомневался. Вождь зулусов обладал достаточной проницательностью, чтобы понять, откуда ветер дует. Руководитель военной разведки ЮАР был твердо убежден: Форстер еще пожалеет о том, что так легко позволил Мантизиме покинуть страну.
Звонок в дверь пробудил Иэна от неспокойного, наполненного кошмарами сна. Потом раздался еще один, на этот раз более громкий и настойчивый. Он нехотя открыл глаза и зашарил рукой, пытаясь нащупать кнопку ночника. Господи, два часа ночи. Кто это может быть? В Йоханнесбурге, как и во всех крупных городах ЮАР, действует комендантский час.
Иэн вылез из кровати и, на ходу натягивая джинсы, пошел открывать. По дороге он наткнулся на диван — коленку пронзила острая боль. Крохотная меблированная квартирка, которую он снимал за разумную плату, была достаточно удобной, но он пока не научился как следует ориентироваться в темноте.
Пары крепких ругательств оказалось достаточно, чтобы унять боль, но выйдя в прихожую, он все еще хромал. Широко распахнув дверь, он уже готов был излить праведный гнев на разбудившего его идиота…
На пороге стояла Эмили.
Даже закутанная в длинное зимнее пальто, она была прекрасна. Возле нее на полу стоял один-единственный чемодан. Она смущенно улыбнулась, а потом подняла глаза на него — они сверкали, как звезды.
— Может быть, я похожа на привидение?
Тут только Иэн осознал, что стоит с отвисшей челюстью, как какой-нибудь деревенский дурачок. Он поспешно привел челюсть в нормальное положение и привлек девушку к себе.
Эмили страстно ответила на его поцелуй.
Затем она отступила на шаг — лицо ее приняло шутливо-серьезное выражение.
— Ну, господин репортер, позволите ли вы мне войти? Или мне придется спать прямо на лестничной площадке?
— Гм. — Иэн потер подбородок, словно обдумывая ее вопрос. — Полагаю, что смогу одолжить вам одеяло и подушку. Хотя боюсь, здесь будет немного прохладно, да и соседям вряд ли это понравится. Думаю, вам все-таки придется войти.
Он со смехом увернулся от ее шутливого удара и пропустил девушку в прихожую.
Сморщив носик, Эмили оглядела интерьер — неудачное сочетание рисунков в дешевых рамах, искусственных цветов, коврового покрытия в темных тонах и стилизации под скандинавскую мебель. По остроумному определению Ноулза, этюд в духе испорченного вкуса двадцатого века. Иэн пожалел, что так и не собрался вымыть скопившуюся в раковине посуду. Его холостяцкие привычки были неискоренимы.