«Рейнджеры», изрядно измотанные изнурительными тренировками и муштрой, были обессилены — сказывался длинный десятичасовой перелет в жуткой тесноте. Глядя на их усталые лица, Леви осознал наконец, почему О'Коннел и Каррера так упорно требовали дать своим подразделениям по крайней мере день, чтобы передохнуть на острове Вознесения, восстановить силы и закончить последние приготовления.
Натруженные мышцы и ноющие синяки постоянно напоминали израильскому ученому о двух последних суматошных днях. Инструктор по прыжкам жестко, можно сказать безжалостно, преподал ему ускоренный курс начинающего парашютиста, заставив его проделать все, что полагается, кроме разве что настоящего прыжка с настоящего самолета. О'Коннел запретил делать этот последний шаг, ибо не хотел рисковать, опасаясь, что Леви покалечится. Даже легкое растяжение помешало бы ему участвовать в операции.
Леви вздрогнул. Прыгать с прекрасно оснащенного самолета среди бела дня было не страшно. Но бросаться с парашютом в полной тьме, без всякого опыта, казалось безумием.
Его наставники нисколько не сочувствовали ему.
— Вам необходимо четко усвоить материал, — упрямо талдычил старый вояка, — потому что эксперт-ядерщик, сломавший при высадке шею, уже не эксперт и вообще ни на что не годен.
Что ж, по крайней мере откровенно. Похоже, американцы готовы оберегать его жизнь до тех пор, пока он помогает обнаружить ядерные бомбы ЮАР и подготовить их к вывозу.
Он проследил взглядом, как О'Коннел устремился к контрольно-диспетчерскому пункту аэродрома, подлаживая шаг к поступи пожилого рослого человека рядом с ним. О'Коннел кивнул, по-видимому соглашаясь с собеседником. Он сохранял на лице непроницаемое выражение, будто все силы направил на то, чтобы держать свои чувства под жестким контролем. Леви внезапно понял, что немолодой офицер-«рейнджер», по всей вероятности, и есть тот самый полковник Геллер, о котором он так много слышал — неистовый командир 75-го полка.
Он покачал головой, поняв причину столь очевидного напряжения О'Коннела. Подполковник всю последнюю неделю готовил свой батальон к этой операции, а когда она наконец началась, Геллер явился и, судя по всему, фактически взял командование на себя.
Леви нахмурился. Армия США руководствовалась непонятной ему концепцией управления и командования. В Израиле руководство важной операцией всегда сосредотачивалось в руках командира части. Это служило гарантией успеха и было единственно эффективно в кровавой неразберихе боя. Но в американской армии, похоже, некоторые офицеры относились к боевым действиям, как всего-навсего к очередной ступеньке на служебной лестнице — как к конспекту, который можно переписать или перечеркнуть и тут же выбросить из головы.
Он пожал плечами. Несомненно, и израильские вооруженные силы имеют свои недостатки. И, похоже, американцы не собираются отправить его на смерть в ближайшие дни. С этой ободряющей мыслью Леви поднял свой чемоданчик и прошествовал к ангару, которому суждено было на некоторое время стать его домом. Он чувствовал, что не уснет, несмотря на полное физическое изнеможение.
Из административного здания вышел дочерна загорелый незнакомец в легком тропическом костюме и направился к нему.
— Профессор Леви?
Леви остановился. Акцент в английской речи незнакомца выдал его. Профессор ответил на иврите.
— Именно так.
— Меня зовут Эйснер. Я сотрудник посольства в Вашингтоне. Привез вам письма из дома. Мы можем поговорить наедине?
Письма из дома? Леви не верил ни единому его слову. На своем веку он повидал немало таких вот людей с жестким взглядом, как этот тип. У дипломатов не бывает такой спортивной фигуры. Но что понадобилось от него Моссаду, израильской службе внешней разведки? Точнее, что именно потребует от него разведывательная служба его страны?
Но чего бы они ни потребовали, такой оборот дела ему совсем не нравился.
БОРТ АВИАНОСЦА «КАРЛ ВИНСОН», ВМС США, ИНДИЙСКИЙ ОКЕАНОбычный шум шутливой перебранки и дружеских выпадов внезапно утих, когда контр-адмирал Эндрю Дуглас Стюарт вошел в помещение для дежурных экипажей. Даже летчики не решались выказывать неуважение к генералу.
Стюарт жестом предложил всем сесть, а сам занял место на трибуне. Он пробежал глазами по рядам внезапно посерьезневших молодых лиц. Эти парни могли сколько угодно притворяться беззаботными и спокойными — любой из них ясно чувствовал, что носится в воздухе.