Льется песня, поскрипывает арба, плетутся лошади, бьют копытами засохшую, потрескавшуюся от зноя землю.
И от этой старинной песни у Тимка словно что-то оборвалось внутри, он уткнулся лицом в солому и тихо, беззвучно заплакал. И это были первые, но и последние слезы за всю войну.
— Ну, развели панихиду,— скривился Марко.— Давайте затянем веселую!
— У нас ни веселая, ни печальная не сладится,— зло сплюнул через перекладину Панас.— Вот, всю службу портит,— показал он на Охрима, который как раз откашливался, готовый подстроиться и к веселой песне.— Разве с ним можно петь, если он кота за хвост тянет.
— Так трясе-е-е-ет же,— оправдывался Охрим, крепко уцепившись руками за перекладину.— Ты сядь на мое место, тогда увидишь, какой звук у тебя выйде-е-ет.
— Да разве в звуке дело? Медведь тебе на ухо наступил. Вот что.
— А тебе не наступил? — вспыхнул Охрим.— Я вот в финскую войну первым запевалой был на всю дивизию. Командир всегда говорил: «А ну, Охрим Сазонович, даешь песню». И что ты думаешь — не давал? Один раз вот так шли строем, и затянул я: «Ах, да вспомним, братцы, мы, кубанцы», а тут откуда ни возьмись командир корпуса едет. Остановил машину и спрашивает: «Это товарищ Горобец поет?» «Так точно!» — отвечает ему командир дивизии. «Объявить ему персональную благодарность от моего имени за хорошую боевую песню. Я, говорит, сам заеду послушать, как поет товарищ Горобец».
— И заезжал?
— А как же? Приедут со старшиной, принесут ящик размороженных яиц, чтоб, значит, голос не спадал,— и крой, Ванька, бога нет! Все хлопцы спирт пьют, а я — яйца. Ничего не поделаешь,— раз начальство приказывает.
— Выходит, другие воевали, а ты только песенки распевал? Хорошая у тебя была служба.
— Служба как служба. Бывало так, что воевали, а бывало, что и распевали. Вот побудешь — сам увидишь…
— Ну, теперь такая война, что для твоих песенок вряд ли время найдется.
— А чего ж не найдется? Хорошая песня всегда нужна.
— Как был я под Нарычем, а потом под Бараничем…— Неожиданно вмешался в разговор Павло Гречаный, который был за кучера и вез хлопцев на призывной пункт.— А снаряд как ударит…— Он поднял здоровенный, заросший рыжеватыми волосами кулачище, показывая, как падал снаряд.— А я ем кашу…— Помолчав некоторое время, он добавил: — Поверишь — так в середке и захолонуло.
— А врукопашную с немцами сходились?
— Я при конных батареях был…— ответил Павло, и никто так и не понял, доводилось ли ему ходить на немцев врукопашную или нет, хотя все знали, что в империалистическую войну Павло служил ездовым. Парняга он был здоровый, была бы веревка крепкая — за пару быков потянет. И до сей поры ходят легенды о страшной силе Павла. Говорят, когда он вернулся с войны, отец дал ему в наследство молоденькую кобылку. Поехал на ней Павло за снопами на свою нивку, нагрузил воз, замахнулся на кобылку кнутом, а она смык-смык — и ни с места. Выпряг тогда Павло лошадку, связал чересседельником оглобли, поплевал на руки, приналег и потащил воз в село. А в это время навстречу ему Бовдюг: «Ну что, Павло, как хозяйничаешь?» — «Да вот…—показывает Павло на воз.— И как это бедная скотинка тянет, я и то притомился».