Лето стояло засушливое, июльскими ночами Ташань вскипала от звездопадов, а люди вели свое: «Вот бомбы кидают, звезды на небе и не держатся». Старый Иннокентий Гамалея клялся при всех, что видел, будто на рассвете с Беевой горы рекой текла нечисть — крысы. Земли не видать. И у каждой на шее крестик. Не иначе как германец подпустил.
Самые невероятные слухи носились по селам и хуторам: немцы спустились на парашютах и жгут хлеба в Грунском районе, вырубают леса, чтоб не заводились партизаны; те, что были раскулачены и осуждены при советской власти, бегут из тюрем; немца к Днепру не подпустили и погнали обратно; по радио об этом не сообщают, потому что еще не дошли до старой границы, а как дойдут, тогда будет и в газетах. Никогда люди не ждали газет с таким нетерпением, как в эти дни, и прочитывали их от слова до слова. А вести были неутешительные: прет фашист, сжигает, убивает, грабит.
Каждое село теперь готовилось к обороне, создавались народные дружины по борьбе с диверсантами-парашютистами. В сельсовете не смыкая глаз дежурил Гнат. Ом там жил, там спал, туда дети приносили ему поесть. Жена просила, молила хоть ночевать дома, потому что и ей и детям жутко одним, ведь хату могут спалить, детей поубивать. Но Гнат стоял на своем: «Ты, знаешь-понимаешь, частный сектор, а я за весь сельсовет отвечаю». Гнат мог драться хоть с целым батальоном: по бокам два нагана в брезентовой кобуре, за плечом винтовка, на поясе граната и кинжал, который он выменял у бойцов за два куска сала и пять пачек махорки. Дороговато обошлось, зато ведь кинжал! Быка насквозь проткнет. Гнат вооружился не только сам, но вооружил и свою дружину. Кузь, Бовдюг и Гаврило Вихорь получили берданки и дробовики. Одноглазый Кузьма, сроду не служивший в армии ни у белых, ни у красных, лучше управился бы с цепом, а ему дали винтовку и посадили в коридоре сельсовета охранять Гната, на случай если тот заснет.
Сначала Кузьма томился без дела, а потом приспособился: постелил в углу соломки, принес из дому свитку — укрываться — и спокойно спал всю ночь, примотав к себе «ружжо»,— чтобы никто не украл. А чтоб Гнат не застал его врасплох, придумал такую механику: привязал к дверям порожнее ведро. Как только начнет Гнат отпирать двери и ворочать засовами, ведро и забренчит. Кузьма тогда живо встает и встречает Гната «во фрунт». Нужно сказать, что только грохот жестяного ведра будил Кузьму в любой час дня и ночи: когда-то, еще в молодости, оглушило беднягу громом. Без ведра его разбудить невозможно, поэтому пустые ведра висели в сельсовете, в конюшне и дома возле припечка. Кузьма это объяснял так: когда гром ударил его в ухо, то в голове у него что-то тренькнуло, и после этого все вроде бы ничего, только перед грозой в ухе у него начинает греметь, а в голове тренькать. Может, и брешет Кузьма, а может, и правду говорит. Никто ведь у него в ухе не был и не знает, гремит там или нет, а что в голове у Кузьмы и без грозы часто тренькает, так это всем известно.
Охраняется и Ташанский мост, но без особой тщательности. Ну кто поедет в такую глушь? Разве что машина какая-нибудь проскочит из Полтавы в Зиньков раз в неделю или милиционер проедет верхом на коне, попросит закурить, поинтересуется, все ли в порядке, и поскачет дальше, на хутора.
Народной дружине помогают ребятишки: наберут полные пазухи комочков глины и давай пугать рыбу в Ташани. Гаврило и Кузь подремлют возле перил, а потом скажут: «Давай в сельсовет сходим, что ли». Дядьки идут себе, а ребята усаживаются, как цыплята под решетом, и начинают шептаться:
— Глянь, вон что-то шевелится.
— Может, шпион?
— Нет, это бурьян.
— Эге, бурьян. Гляди — вон и руки и ноги.
Так и дежурят, пока взрослые не вернутся, а тогда, перебивая друг друга, затараторят:
— Если б нам винтовки, мы бы сами сторожили.
— Не боитесь, значит?
— Ого, мы такие, что хоть на край света, и то не забоимся.
Тихо в селе, ни шелеста, ни шороха, только в темной воде светятся рыбки да далеко-далеко, может, на Подозерке, а может, на Воробьевке тоскливо воет собака. Ау-а-ууу — плывет над лугами, над тихими плесами, и долго перекатывается эхо.