— А чтоб ты сдохла,— вполголоса ругается Гаврило.— Нет на тебя погибели…
И снова наступает тишина. Клонит ко сну. Дети, прижавшись друг к другу, сидят в фанерной будочке. Гаврило дремлет, примостившись возле перил. Дуло винтовки покрывается росой, туман с реки наплывает на мост, окутывая скрюченную фигуру Гаврилы. И вдруг шаги по мосту: туп-туп, туп-туп. Три силуэта вырисовываются в тумане.
— Кто идет? — кричит спросонок Гаврило и вскакивает на ноги.
— Свои.
Это Гнат, Бовдюг и Кузь.
— Ну как? — строго спрашивает Гнат.
— Все спокойно.
— Спал?
— Вздремнул немного.
— Еще раз застану — пеняй на себя. Раз есть указание, нечего спать.
Кузь шмыгает носом, трогает пальцами аккуратно подстриженную рыжеватую щеточку усов.
— Дай закурить, Гаврило.
— Когда уж ты кисет сошьешь? Сколько тебя знаю — все на дармовщинку.
— Каждому свое,— потирает руки Кузь.— Добрый табачок. Не у Гасана ли брал на развод?
— У него.
— По запаху чую.
Все молчат. Бовдюг долго шевелит губами, шурша усами о капюшон брезентового плаща.
— У тебя, Кузь, язык, как собачий хвост. Все им махаешь, махаешь… Тьфу!
— Слыхал я,— оживляется Кузь,— немцы Винницу заняли. Если будут так переть, и до нас очередь дойдет. Что ж это такое? Когда Федот Вихорь на побывку приезжал, все же слыхали, как он говорил: «У нас сила. Граница на замке»,— и еще кто-то по-ученому складно говорил: «Если кто на нас нападет, то мы этой свинье рыло свернем, чтобы в наш огород не лезла. Разобьем на ее же территории». Во как! А это пакостное свиное рыло замок на нашей границе сломало да все дальше и дальше лезет. Нет, тут что-то неладно. Ну вот объясни мне, почему так выходит?
— Это, знаешь-понимаешь, не твоего ума дело. У нас политика: заманивай врага, а тогда бей. Приказано все сжигать: хлеб, заводы. Немчуре ни крошки не оставлять. А вообще — не нашего это ума дело. Есть люди повыше нас, ученые, пускай они и разбираются, что к чему.
— Э, мы тоже кое-что кумекаем,— не сдавался Кузь.— Вот говорят, нужно хлеб жечь, заводы взрывать. Оно, конечно, с одной стороны, может, и так. А с другой… все ведь нашими руками сделано. Выходит, когда немца прогоним, опять закатывай рукава да наново строй? Сколько же это силы человеческой понадобится? Э-эх! Кабы фрицев этих на нашу землю не пустили — лучше было бы. И кто мог подумать, ай-яй-яй, кто мог подумать, что такая могучая армия, как наша, и вдруг… Ей-богу, сказал бы мне это кто-нибудь месяца два назад — глаза бы выдрал. А теперь? Немец прет как бешеный, а наши ничего сделать не могут. Силы, выходит, не хватает. А почему же не хватает? А потому, что хвастались много: мол, техника у нас — первейшая, граница у нас — на замке. Вот и дохвастались. Только нужно было не хвастать, а дело делать, да с толком, а не языком болтать… Ах ты боже ж мой,— шлепнул ладонями по коленям Кузь,— куда же это охрана на границе смотрела? Разве не видно ей было, что там войска собираются?
— Ты думаешь, на границе — как в Трояновке: залез на клуню — и все кругом видно? Там же все засекречено, сразу не увидишь.
— Как это «засекречено»?
— А так — шито-крыто.
— Рассказывай! — отмахнулся Кузь.— Тут не иначе как измена! Были же у нас враги народа? Раскрыли! Вот так и здесь раскроется.
Гнат поправил на голове фуражку, снял винтовку с плеча.
— А ну, шагом марш в сельсовет.
Кузь шмыгнул носом:
— А чего это?
— Шагом марш! — крикнул Гнат и тронул дулом его плечо.— Ты какие тут разговорчики разводишь? Ты что на советскую власть наговариваешь? Фашистов ждешь? А ну, сдай оружие.
Кузь, путаясь в ремнях, снял дробовик.
— Два шага вперед и никаких разговоров…
— Вот тебе и на! — растерянно затоптался на месте Кузь и, сгорбившись, застучал сапожищами по гулким доскам.
— Ну, на какую тему будем говорить? — передразнил его Бовдюг и сердито сплюнул через перила.— Заработал, как Фома на скалках: одну продал, а девять бабы на спине поломали. Ведь говорил ему: не суй нос куда не надо,— так нет же: «Интересно, говорит, ой как интересно. Из окна, говорит, и то многое видно, а если по белому свету походить, сколько разных чудес увидишь». Так пускай тебя по этому свету поводят,— может, интерес пропадет,— хмуро закончил Бовдюг.
Караульные поднялись и зашагали по мосту. Приземистый Гаврило, в толстом ватнике, ковылял, как сонный медведь, тяжело опуская на доски короткую ногу.
— Вот как теперь язык распускать…