— Время военное.
Речка набухала туманом, кочеты склевывали звезды с неба, а по Беевой горе на север бежали тени.
— От Федота ничего не слыхать?
— Прописал в последнем письме, что прямо в бой.
— А от Тимка?
— Этот писать ленив. Передавал через людей, что направили в тыл обучаться.
— Молодых, может, и подучат, а которые постарше — на позицию.
Тихо заколыхались водоросли, потревоженные веслом. Мелькнула в тумане лодка. Рыбак стоял, широко расставя ноги. Заходился отчаянным кашлем.
— Батько вентерь ставит.
— Что ж, ловится?
— Бывает, ловится, а бывает, и с пустыми руками придешь.
По мосту, всхлипывая, пробежала жена Кузя. Кто-то уже шепнул ей на ухо, что Кузя забрали.
— Куда-то в нашу сторону подалась.
— К Оксену, что ли?
Они угадали,— прибежала к Оксену и забарабанила в окно. Набросив пиджак на плечи, он вышел на крыльцо.
— И-и-и! — сразу же заголосила баба.— Ой, забрали ж его, забрали! Сидит он в темнице сырой, света солнца не видит…
Насилу допытался, что и как, потом оделся и отправился в сельсовет. Женщина по дороге забегала вперед, причитала:
— И куда же его отправят, хозяина моего дорогого… И-и-и!..
— Никуда его не отправят. Идите домой.
Рассвело. Солнце огненным петухом полыхало в сельсоветовских окнах. В первой комнате дремал Кузьма, ведро стояло у стены, во второй за столом сидел Гнат и что-то писал. Рубашка на груди расстегнута, бритая голова блестит от пота.
— Чего так рано? — перестал писать Гнат, и ручка торчком замерла в его пальцах.
— Дело есть.
— Сейчас освобожусь. Важный документ составляю.
К перу прилипла муха. Гнат стряхнул ее и, уставясь сонными глазами в одну точку, задумался, зашевелил оттопыренными губами, словно шептал молитву. Потом сдунул со стола муху, и ручка поползла дальше, оставляя за собой вереницу черных букв. Глаза Оксена засветились весельем, нижняя, по-детски румяная губа шевельнулась в усмешке. В углу за шкафом он увидел опутанный веревками дробовик Кузя.
— За что ты его задержал? — спросил Оксен, улыбаясь.
— По политическому делу. Сейчас еду в район сдавать властям.
— Где он у тебя?
— Там,— Гнат кивнул на свой кабинет.
Оксен шагнул к двери. Гнат выхватил наган, золотой зуб хищно сверкнул.
— Назад!
Оксен изумленно уставился на Гната:
— Ты что, спятил?
— К арестованному не пущу. Закон.
— Дайте хоть закурить,— жалобно заскулил за дверью Кузька.
Крепкое тело Оксена, обтянутое зеленым френчем, затряслось от смеха. Покраснели залысины.
— Ну и ну,— смеялся он, схватившись за живот.— Дай же ему закурить. Нашел политика! Ах-ах-ах! — корчился от смеха Оксен.— Ты что ж, и мне не доверяешь? А может, я его на поруки возьму?
— Не доверяю.
— Может, и я у тебя на заметке?
— Военное время: отцу родному — и то не верь.
— Ну что ж, в районе разберемся.
В Зиньков приехали в обед. Городок жил тревожной жизнью. Двери магазинов закрыты, на базаре пусто, лишь бродят бездомные собаки, обнюхивая кучи мусора; широкая витрина парикмахерской заклеена крест-накрест бумажными полосками; на высокой пожарной каланче ходит часовой с винтовкой, наблюдает за небом. Под вербами стоят военные машины, замаскированные ветками. Бойцы сгружают какие-то ящики. В городском парке задрала кверху черное дуло зенитка. Прислуга устроилась в холодке. Один, накрыв лицо пилоткой, спал, второй сидел босой и скатывал обмотки. На пыльной траве сушились портянки. Возле моста черный от грязи и копоти боец пропускал машины. Заткнув пилотку за ремень, потными, грязными пальцами перелистывал истрепанные в клочки документы. Кузьма хотел схитрить, но боец замахал руками:
— Стой! Куда прешь?
Кузьма натянул вожжи, остановил конягу. Через мост проехать невозможно — в два ряда стоят машины. На машинах эвакуированные: волосы растрепанные, лица бледные, глаза с сухим блеском, полные ужаса, то и дело взглядывают на небо. Женщины прижимают к груди глазастых кудрявых малышей, которые вытягивают из грязных рубашек худенькие шеи.
— Скажите, где у вас базар? Нет базара? А где же купить молока детям?
— В другом селе достанем.
— А до Полтавы еще далеко? Ай-яй-яй! Сто километров? Шофер! Почему мы так долго стоим?
— Документы проверяют,— отзывается из кабины парень в замасленной кепке.