Но одно видение особенно часто преследовало Дороша: убитый боец (он увидел это на рассвете в первый день войны) сидит под деревом с поникшей головой, будто спит. На его плечах, сворачиваясь черными лоскутьями, горит гимнастерка, и Дорошу жутко оттого, что на человеке горит одежда, и он не кричит, не борется с огнем, сидит молча.
Одни страшные видения сменялись другими, у Дороша отчаянно колотилось сердце. Три гитлеровца в пестрых плащ-палатках стояли и молча смотрели на него. Потом один из них с идиотской улыбкой на лице протянул руку и стал его душить.
— За что ты меня душишь, гад? — хрипел Дорош, хватая немца за грудь.
Чохов не заметил, как это случилось. Он спал и вдруг почувствовал, что кто-то сидит на нем верхом и выворачивает ему левую руку.
— У вас жар, товарищ лейтенант,— успокаивающе говорил Чохов, укладывая Дороша на траву.
«Плохи твои дела, командир. Жаром от тебя пышет, как от горящей тайги».
Нужно было что-то делать. В рукав, оторванный от своей рубашки, Чохов насыпал прохладной влажной земли, приложил к пылающему лбу лейтенанта, а сам пошел искать воду. Он нашел заводь, которую со всех сторон обступил камыш. Плес очистился от тумана и был свеж и прозрачен. Пахло водорослями и тем особенным болотным духом, который сберегается в густом камыше всю ночь и рассеивается, лишь когда припечет солнце и повеет ветерок. Он увидел стайку диких уток, которые плавали среди камыша и, роясь в зеленой ряске, булькали плоскими носами.
Чохов долго любовался ими, вспоминая сибирские топи, озерца и свою охоту в тайге. Это воспоминание о мирной жизни больно резануло по сердцу. Боец оторвал взгляд от широкого светлого плеса и сразу вспомнил, для чего пришел сюда. Набрав чистой воды, зашагал обратно.
Дорош лежал на прежнем месте и тихо стонал. Ему, верно, стало чуть легче, потому что, заслышав шаги, он повернул голову и посмотрел, кто идет. Глаза его лихорадочно блестели. Увидев воду и с жадностью наблюдая, как она выплескивается из фляги на траву и обливает сержанту пальцы, Дорош пошевелил губами. Пил он, зажмурив глаза, большими глотками. Сержант опасался, как бы вода не повредила раненому, и спрятал ее в кусты. Дорош взглянул на сержанта укоризненно, но ничего не сказал. Чохов расстегнул на нем гимнастерку, плеснул на грудь воды. Она испарилась быстро, как спирт.
К вечеру Дорош поднял голову, шершавым языком провел по губам:
— Воды…
— Нельзя, товарищ командир.
Дорош опустил голову на траву. В глазах его, устремленных на сержанта, была лютая злоба. Чохов тяжело вздохнул и, привалившись к ольхе, задремал, но слух его оставался острым и чутким, и вскоре он уловил подозрительный шорох. Приоткрыв налитые свинцом веки, сержант увидел, как Дорош, опершись на локти, волочит по траве раненую ногу и подкрадывается к баклаге, стоявшей в тени под кустом. Глаза лейтенанта алчно горят, губы вздрагивают, как у обиженного ребенка; обросшее щетиной лицо с выпирающими скулами стало злым и жестким, как у смертельно раненного чеченца, который вот-вот настигнет своего врага и всадит ему нож между лопатками.
Добравшись до баклаги, Дорош долго и жадно пьет воду.