— Останови, Микола, мне возвращаться надо. Значит, так: отвезешь их на Борзенков хутор к моему куму Никифору. А он уж знает, что делать. Ну, я пошел. Глядите же, чертовы сыны, под бабьими юбками засядете — прокляну. И мой хлеб-соль боком вылезет. Ну поезжайте уже, поезжайте.
Все подошли проститься. Охрим Горобец долго тряс руку деда, слова никому не дал сказать, все сам тараторил:
— Ты, старик, как война закончится, приезжай к нам. Мы тебе такую пасеку предоставим, что бочками будешь мед цедить. Знаешь, какая у нас пчела? В леток не влезает. Потому — у нас степь, а у вас одно болото. Пчеле цветок нужен. А где у вас цветы?
— Ну и человек. В рот зерно всыпать — мука высыплется,— удивлялся дед.
Проехали два хутора. В третьем напоили коня, напились сами. Обсуждали — поспеют ли затемно добраться до Борзенкова. Конь долго обнюхивал дубовую бадью, отфыркивался.
— А чего ж не поспеть? Что мы — за час семь километров не проедем? Трогай, Микола.
Охрим обливал водой голову, «чтоб спать не хотелось», и, приглаживая ладонью стриженые волосы, стрелял каплями.
— Сдается мне, что-то стрясется с нами.
— Типун тебе на язык.
— Поехали.
Запахло рожью. Влажная от росы земля мягко оседала под колесами. В степи на полпути до хутора Борзенкова небо начало светлеть. Черный кузнец раздувал горн, и небо розовело все больше и больше. Чертополох на обочинах дороги струил малиновый сок. Перекликались перепела. Бледные тени ложились на степь. Микола подгонял конягу. Дорош спал, зарывшись в сено. Бойцы шли, прислушиваясь. Чумаченко дымил цигаркой.
— Тихо, как в волчьей норе… Тут края глухие…
И вдруг бойцы остановились — сначала Погасян, потом Чохов, за ним Огоньков. Охрим вытянул шею, как петух на плетне перед «кукареку»: все уже ясно слышали далекое гудение машины. Она ехала навстречу. Разбудили Дороша. Он слез с воза, сказал мальчугану:
— Жми,— и показал на хутор.
Микола погнал коня по дороге. Дорош махнул рукой бойцам, и они залегли в хлебах.
— Если транспорт большой — пропустить, маленький — уничтожить. Понятно?
Охрим шмыгает через дорогу раз, другой. Кто-то хватает его за шинель, тащит в рожь. Чугай молча грызет стебелек. Огоньков громко засмеялся. Чумаченко стукает его кулаком по затылку, чтобы замолчал. Шум мотора приближается.
Погасян сигнализирует, что машина одна, и первым стреляет в шофера. Ураганная стрельба — и тишина. Тихо-тихо. Огромная пятнистая машина съезжает в канаву и замирает. Немец грудью лежит на борту, свесив руку. Из-под каски струится кровь. Двое петляют во ржи, отстреливаются. Огоньков бежит за ними и вдруг падает. Чумаченко поднимает его, а на колосья кровь — кап-кап, и они сразу краснеют.
— Что с тобой, что? — кричит Чумаченко.— Куда попало?
Лицо Огонькова белеет, изо рта показывается розовая пена. За пуговицу гимнастерки зацепился колосок и повис, желтеют восковые зерна. Чумаченко несет Огонькова к машине, передает Чохову, а сам открывает дверцы и выволакивает мертвого шофера.
Дорош спрашивает, кто поведет машину.
— Я,— говорит Чугай и садится за руль.
Когда он смотрит из кабины вниз, где-то там стоит его земляк Охрим в длинной шинели и спрашивает:
— Может, подтолкнуть?
Огонькова прошило навылет. Его раздели, перевязали пакетами, найденными у мертвых немцев.
Чугай уже завел мотор: немецкая техника освоена. Дороша подсаживают в кузов. Огонькова — в кабину.
— Давай!
Рев раздается над степью. Солнце играет на разбитом стекле, а Микола стоит на возу, что-то кричит и машет вслед бойцам рваным картузом.
3
Сначала Ташань была прозрачной, потом взбаламутилась, заклокотала. Из-за Беевой горы выползла туча, стала в воде крепостью, намертво, недвижимо, окуталась дымами, закурилась. Туча была лиловой, с обожженными солнцем краями, она все густела, наливаясь кипящей мутью, пока не стала снизу черной, сверху оранжевой, как глина на завалинке. Ласточки носились под тучей, голуби прятались. Густая тень нависла над селом и речкой, в проулках меж тынами потемнело, хаты присели. Гнулись подсолнухи, небо кипело. Вербы опускали ветви до земли и трепетали в ожидании, а тополям хоть бы что! Синими стрелами устремились в небо — простора им хочется, высоты! И вдруг прошуршало в камышах, завихрилось, смешалось, рвануло вербы за косы, захлопало ставнями и так разгулялось, что выплеснуло воду из луж.