— Ну, а из наших односельчан никого не зацепило? — горбится Гнат в седле.
— Петруся Чаечку.
— Убило? — даже вскрикнул Гнат.
— За Днепром. Когда в обороне стояли. И еще как убило! Правду говорят: от своей судьбы не уйдешь. Послали мы его с ведром за кашей. Пообедали. Немец как раз перестал стрелять. А он тогда и спрашивает: «Может, кто добавки хочет?» «Нет, спасибо,— отвечаем.— Душа больше не принимает». А тут откуда ни возьмись Охрим. «А я бы, говорит, еще котелок рубанул». А, чтоб ты подавился! Даром что такой хлипкий да плюгавый, а жрал за десятерых. Петрусь — за ведро и говорит: «Вот, Охрим, только ради тебя иду, чтобы ты знал, какой я добрый»,— и пошел. Только пошел, а тут немец опять минами кидаться начал. После уже и стрельба прекратилась, а Петруся нет и нет — как в воду канул. Спустился я вниз по склону, гляжу…— Губы у Панаса дрогнули.— Ну, ты! — крикнул он на коня, который потянулся к траве.— Гляжу — лежит. Ведро в руке, а каша на песок вывалилась.
Некоторое время трояновцы ехали молча, охваченные печалью. Все думали о том, что вот жил человек на свете и нет его. А какой гармонист был! Крестины ли, свадьбы или просто гулянье — без Петруся уже не обойдется. Припадет головой к гармошке, глаза прищурит да как врежет «ойру-смех» — хочешь не хочешь, а запляшешь. И вот нет Петруся. Схоронили его в приднепровских песках. Никогда не вернется он в родное село. Не убивайся, жена, не ожидай, не надейся, не придет он, не обнимет твои натруженные плечи, будешь жить одинокой, и горькое слово «вдова», как клеймо, будет выжжено в твоем сердце навечно.
— Э, чего это мы носы повесили? — прервал молчание Панас Гичка.— Все про войну да про войну, а ты, Гнат, или ты, Оксен, про село рассказали бы. Как там, что? Хотели мимоходом домой заскочить, да капитан не разрешил. «Вас, говорит, пусти — сразу к бабьим юбкам прилипнете». Так и не удалось в родные края заглянуть. А может, оно и лучше. Раз перекипело сердце — и точка. А зачем его опять растравлять?
Беседа полилась тихо и мирно, как водится меж хорошими земляками: что нового, как живут семьи, кого взяли в армию, а кто уже, может, вернулся «по чистой», целы ли хаты, не бомбили ли село…
В лесу послышался громкий говор. Ехавшие впереди остановились. Капитан поднял руку, чтобы остальные последовали их примеру.
— Что там такое? — заинтересовался Оксен и пробрался вперед.
Гребешков и Хамраев о чем-то тихо говорили. Потом капитан махнул рукой и сказал:
— Давай.
Хамраев снял карабин и пошел меж кустами, высоко поднимая ноги. Ни одна веточка не хрустнула под ним. Люди притихли, следя за его движениями. Вскоре гимнастерка Хамраева исчезла в зелени деревьев. Голоса в лесу тоже затихли. Было только слышно, как шелестит листва и фыркают лошади. Солнце стояло уже в зените, и тени от широких крон лежали на траве. Лесная прохлада освежила людей; далеко, в стороне Ахтырки, раздавался приглушенный грохот: немцы бомбили станцию. Всадники переглянулись. Под Гнатом скрипнуло седло, и все зашикали на него, будто этот скрип слышен был за тридевять земель. На дорогу вышел Хамраев.
— Там люди, товарищ капитан. Наши люди. Лошадь травка щиплет. Люди языком болтай. Какой такой — не знаю,— доложил он.
Через несколько минут всадники были на поляне. У костра сидели вооруженные люди, перед ними стояла большая бутыль с самогоном и сковорода, на которой шипела поджаренная колбаса.
— А, наши, братья,— подбежали они к всадникам.— Присоединяйтесь к компании. У нас есть чем угостить. Садитесь.
Больше всех суетился мужчина в стеганке, опоясанный пулеметной лентой.
— Кто такие? — спросил капитан, слезая с коня.
— Мы хлопцы веселые. Пей, гуляй. Мы тутошние партизаны. А я — Олифир Кузьменко, из-под Журавного. Еще в гражданскую войну по лесам ходил с партизанами. Да чего же вы стоите? Садитесь в круг, дорогие наши братья, и будьте как дома. Семен, а Семен! — окликнул он молодого русоволосого парня, что стоял, отставя одну ногу, и, усмехаясь, крутил барабан нагана, торчавшего за поясом.— А ну, тащи сюда что полагается. Мы всем запаслись, на два года хватит,— похвалялся Олифир.
Капитан сел, рядом примостился Гнат, то и дело бросая на него взгляды, словно спрашивал, как нужно себя держать, что делать в этой компании. Капитану поднесли стакан водки. Он отхлебнул глоток, закусил соленым огурцом.
Оксен сидел рядом с Гичкой.
— Ну как? — спросил он, кивнув на лесовиков.
— Комедия. Чистая комедия,— зашептал Панас.