Он подал Тимку мозолистую руку и, подталкивая Сергия вперед, неуклюже зашагал к выходу. И ни печали, ни тоски не было в его глазах, словно он простился не с односельчанами, а со случайными спутниками на проезжей дороге.
На следующий день выяснилось, что исчез один из трояновцев — Гараська Сыч. Искали его во всех подразделениях, в лесу, под Донцом — не нашли. К Тимку в курень прибежал боец с винтовкой.
— Ты Тимко Вихорь?
— Я.
— Идем со мной.
Тимко стряхнул с рубашки сухие сосновые иглы, вышел из куреня. Боец, пропустив его вперед, шагал молча. Тимко оглянулся и хотел спросить, куда они идут. Боец ощерился и легонько ткнул Тимка штыком под лопатку.
— Топай, топай, нечего оглядываться…
— А ты в меня штыком не тычь. Я тебе не арестант,— загораясь, сказал Тимко.
— Это еще неизвестно…
Тимко крутнулся на каблуках, губы у него гневно дрожали. Боец прищурил глаза, направил на Тимка винтовку:
— Ты что хочешь, зараза, чтоб я тебе кишки выпустил? А ну, вперед!
Тимко нехотя повернулся к бойцу спиной, зашагал по песку. Такого унижения он еще никогда не испытывал. Вошли в маленький, сооруженный из сосновых досок, домик, который охранялся двумя часовыми, стоявшими у дверей.
— Куда? — спросил один из них.
— К старшему лейтенанту Махоткину.
— Проходи.
Тимко не раз слышал это имя, упоминавшееся бойцами. Когда кто-нибудь жаловался на скверную пищу в запасном полку, ругал придирчивых командиров или высказывал свое неудовольствие положением на фронте, ему говорили:
— А чего это ты язык распустил? К Махоткину захотел? — И боец тотчас же умолкал.
Когда мордастые, востроглазые и неразговорчивые бойцы с малиновыми петлицами несли котелки, с которых капал жир, кто-нибудь непременно говорил:
— О, махоткинцы пошли. Кашу с салом трескают.
Вели кого-нибудь без ремня и пилотки, все шептали:
— Вон уже… Повели к Махоткину…
Тимко не особенно интересовался, кто такой Махоткин, чем он занимается, но теперь ощутил беспокойство и насторожился. Все, что он увидел, подействовало на него угнетающе: часовые, молча стоявшие у дверей, железные шкафы с огромными замками, тишина, неизвестность.
Боец провел Тимка по коридору и открыл дверь, которая вела в маленькую прихожую.
— Стой тут,— приказал он, одернул гимнастерку, поправил ремень и вошел в комнату. Через минуту вышел оттуда и кивнул головой на дверь.
— Топай!
Тимко переступил через порог. Дверь тихо затворилась, щелкнул замок.
В комнате не было никакой мебели, кроме железного шкафа в углу и письменного стола у окна. За столом сидел перепоясанный крест-накрест ремнями человек; голова у него была массивная, лысая и квадратная; руки маленькие, нервные, лицо одутловатое, нездоровое, цвета сырого картофеля, как у человека, который мало бывает на воздухе и много курит. Тимко окинул взглядом комнату: окна заделаны решетками, на столе тоже маленькая решетка,— видимо, для того, чтобы не соскальзывали бумаги. Тимко стоял прямо, выпятив грудь и слегка наклонив голову вправо. Он был не в казенном, а во всем домашнем: в сапогах, со штанами навыпуск и голубой сатиновой рубахе, прохудившейся на локтях и спине. Поэтому он так и доложил, что «мобилизованный такой-то на ваш вызов явился». Тусклые глаза ощупали рыжие сапоги Тимка, на которых еще лежала пылью трояновская земля и зелеными лишаями цвел коровий навоз, черные штаны, в которых парубок ходил в колхоз на работу, мускулистую грудь Тимка, что двумя сковородами проступала сквозь рубаху и спокойно дышала.
— Я старший лейтенант Махоткин,— наконец заговорил он.— Что вам известно о Гараське Сыче, который этой ночью убежал из части?
Тимко пожал плечами.
— А что известно? Убежал — и все.
— Он не говорил вам о побеге?
— Нет. Не говорил. Да разве тот, кто думает бежать, скажет про это?
— Бывает, что и скажет, особенно верному товарищу. А у нас есть данные, что вы любите дружить с беглецами…
У Тимка по спине пробежал мороз. «Это Сергий, Сергий Золотаренко. Его работа… Это он рассказал про меня и про Джмелика». Тимко выдержал взгляд тусклых глаз. Махоткин раскрыл папку, лежавшую на столе, и долго, внимательно читал какие-то бумаги.
— Значит, тебе ничего не известно о Сыче?
— Нет.
— А кто у вас есть такой, что может убежать?
— Кто ж его знает. Разве залезешь в чужую душу?
— А ты, кстати, не собираешься?