— Собираюсь. Только на фронт.
— Вряд ли тебе удастся попасть туда.
— Поживем — увидим…— усмехнулся Тимко.
Махоткин встал из-за стола, с папкой в руке подошел к железному шкафу.
«Запер туда и мою душу»,— с горечью подумал Тимко. Потом Махоткин прищурился, поиграл ключами и сказал, с любопытством заглядывая Тимку в лицо:
— Путаные твои дорожки, парень. Если и дальше будешь мерять землю лисьим следом, то смотри, чтоб в железный капкан не попался… А теперь — марш отсюда!
Тимко, понурясь, побрел к двери, которую открыл часовой, сопровождавший его в кабинет Махоткина.
В дверях Тимко остановился и хотел сказать: «Знаете, товарищ старший лейтенант, у каждого на земле свои следы: у одного — лисьи, а у другого — волчьи. Разберись, чьи лучше», но сдержался. Боец выпроводил Тимка за дверь, и Тимко сказал ему на прощанье:
— Хорошая у тебя служба, хлопец. Чем на фронте железные галушки хватать, куда лучше — человеческие души. Только, знаешь ли, жизнь по-всякому оборачивается. Когда-нибудь правда и тебя к стенке припрет…
— Ты мне поговори,— огрызнулся боец, но Тимко уже не слушал его и быстро зашагал к своему куреню.
Этой ночью Тимку не спалось. Несколько раз выходил из куреня, слушал, как шумят сосны и скрипит песок под ногами часового. Вышел и Марко, накрылся свиткой, как пастух мешком.
— Ты чего не спишь? — спросил Тимко.
— Досада разбирает. Сидим, как телята на привязи. Других вон по частям распределили. А мы? Так, ни в тын, ни в ворота. А может, нас и в самом деле направят в моряки или в летчики? Когда тебя командир вызывал, он ничего не говорил? Кабы знать, я бы заявление написал высшему командованию, чтоб меня ни в летчики, ни в моряки не брали, а только в пехоту.
— Почему?
— В летчики берут таких, у кого башка крепкая, а я никудышный. Залезу, бывало, на клуню, и то голова кружится. А как поднимут под самые тучи да закрутят мертвыми петлями? Что от меня останется? Форменная тряпка. А на море я тоже не могу… Весной стоял на мосту, смотрел, как по Ташани лед идет,— так и замутило в середке. А в море? Там как начнет тебя швырять то вверх, то вниз, так не разберешь, где небо, а где вода. Мне только и служить на сухопутье. Очень уж я большой любитель по земле ходить. Так что же тебе командир сказал? Не спрашивал про Гараську Сыча?
— Спрашивал, да еще и ругал.
— Это мой грех,— вздохнул Марко.— Как легли мы вчера спать, слышу, кто-то меня за плечо трогает. «Это ты, Марко?» — спрашивает. «Я»,— говорю. «Выйдем, я тебе что-то скажу»,— просит Гараська. Вышли. Отвел он меня в сосны и говорит: «Если хочешь Трояновку увидеть, то я тебя научу, как это сделать». Я насторожился, думаю: «Тут форменно дело нечисто». Ведет он меня еще дальше и тихо так шепчет: «Пойдем, говорит, со мной, через неделю дома будем. Дорогу я запомнил хорошо, не заблудимся. Харчи есть, на двоих хватит. А не хватит — у людей выпросим. Кто нас задержит? Мы на бойцов не похожи. Скажем — пастухи, скотину угоняли, и никто нас не тронет. Ну, пошли». Страшно мне стало от этих слов, в груди захолонуло. Ну что тут, думаю, говорить? Молчу, а у самого сердце: тук-тук-тук, тук-тук-тук. Выпустит он, думаю, из меня кишки, а тогда ищи ветра в поле. «Ага, так ты, значит, боишься?.. А я не боюсь». Шасть в сосны — и был таков. А я стою — с места не могу сдвинуться. Что ж, думаю, делать, звать на помощь или к часовому бежать?
Тимко сорвал с плеч Марка свитку, швырнул на землю.
— Пошли к Махоткину,— тихо сказал он.
— Зачем? Разве он и меня вызывал? — не понял Марко.
— Пошли, ответишь за то, что дезертира покрывал.
Марко ухватился руками за сосну, испуганно стал просить:
— Не губи меня, не карай, Тимко… Что ты делаешь? Тимко… пусти, пусти меня…
Тимко стоял перед ним разгневанный, тяжело дыша.
— Бычий ошметок. Ну что мне с тобой делать? Долбануть бы твоей дурной башкой об сосну — жаль дерева, засохнет. Оно хоть тень дает, а ты какого черта живешь на свете?
Тимко сердито плюнул и пошел в курень. Позади, всхлипывая, плелся Марко, то и дело спрашивая:
— Тимоша, а ты не заявишь на меня?
— Молчи, коровье копыто! Ни ты, ни я ничего не знаем, иначе обоим нагорит. А его теперь где найдешь?
Улеглись. И впервые Тимко задумался над тем, что в жизни не так все просто, как ему представлялось. Даже среди односельчан оказались хорошие и плохие люди: одним можно верить, другим нельзя. «Знал бы я, чем ты дышишь, глаз бы не спускал с тебя тогда. За него люди на смерть пойдут, а он у батька на пасеке мед будет жрать. Земляки земляками, хоть еще не бойцы, не стрельцы, а так себе — воробьи, все же надо мне шире глаза раскрывать».