— Брат…
У Федота что-то перекатывается в горле и раздувает тонкую шею. По нижней части лица пробегает судорога.
…Ташань, Ташань, голубая река, конопляный дух над хатами, грустная песня в предвечерний час, одинокая звезда над ветряками… Где вы? Куда подевались?.. Тимко склоняет стриженую голову, сдерживает дыхание в груди:
— Где ж тебя ранило?
Федот проводит языком по запекшимся губам:
— Под городком Радеховом в первом бою.
— Как же там на войне?
— Плохо, Тимко… Меня вот…— И Федот показал глазами на руку в гипсе.
Перед вагоном кто-то бегал и кричал: «Кому кипятку? Кому кипятку?» Федот сказал с горечью и досадой:
— Уже и так дали кипятку… Душа горит…
Вдруг Федот рванулся с полки, глаза его стали такими острыми, что, казалось, просверлили бы камень. И задымили в них, взвихрились атаки, с губ сорвался крик:
— А он прет, гад, и жито топчет. А мы трупами устилали землю… И в тех степях еще и сейчас обгорелыми гимнастерками нашими пахнет…— Но что-то словно ударило его в грудь, и голос оборвался. Он откинул голову на подушку. На голове меж редкими прядями выступил пот. Худое, уже обглоданное войной лицо было желтым и каким-то страшным на белоснежной подушке…
«Ох, как же твое тело измяло да изувечило, а душа у тебя, видать, крепкая, наша, вихоревская»,— с жалостью думал Тимко, прикрыл брату простыней ноги, и это было первым знаком внимания к нему за всю жизнь. «Что же между нами стояло, черное да зловещее, почему жили мы с тобой как чужие? А теперь пришла на нашу землю беда — и забылось все, и не надо думать об этом…»
Федот приподнялся на локте. Видно, то, о чем он думал, очень мучило его, и мучило не только сейчас, а уже давно и, как приметил Тимко, оставило свои следы: Федот постарел и теперь очень походил на Оньку — что-то упрямое и злое появилось в его лице.
— Может, тебе чего надо, Федот, я сбегаю на станцию, куплю…
— Ничего мне не нужно,— ответил тот сердито, но затем, подумав немного, полез под подушку, достал кошелек и протянул деньги.
— У нас теперь как раз яблоки падают… Выйдешь на рассвете — бух-бух. Поднимешь, а они в росе, прохладные, свежие. Летней ночью пахнут.
Далекое, трояновское проплыло перед глазами обоих братьев.
— Тимко, помнишь яблоню, что в огород к Павлу Гречаному перегнулась? А как он нашими яблоками объелся и потом голым животом по подорожнику елозил? Мать говорит ему: «Павло, ведь так лечатся, когда медом объедятся», а он голову поднял и говорит: «От яблок тоже. Они ведь сладкие».
Братья засмеялись — Тимко весело, добродушно, а у Федота и улыбка вышла какая-то кривая, невеселая.
— Ну, как там дома?
— Уходил — были живы-здоровы. Правда,— Тимко засмеялся,— телок утонул. Ушел на Ташань, поскользнулся — и в воду камнем.
— Батько убивался?
— Ого! А тут еще и Латочка его распалял. «Это, говорит, не простой телок был, а ученый. Это он приглядывался, как щук ловить». Ну, а отцу только скажи — и пошло.
— А как Юля? — спросил Федот с затаенной тревогой в голосе.
— О ней ничего не знаю. Когда меня в армию забирали, ее не было.
— А ведь я в тыл ее отправил.
— Так, может, она эвакуировалась?
— Может быть… Ну, а ты как?
— Отправят в какую-нибудь часть.
Федот задумался.
— Вот что, брат, я тебе скажу: береги себя. Там такие железные жернова, что людей тысячами перемалывают…
Федот с грустью поглядел на Тимка.
— А если нужно, то умирай с верой, что не будет врага на нашей земле… С верой легче умирать.
— Хорошо, брат,— тихо ответил Тимко.— Только страшно мне людей убивать…
— Там научишься. Ты не убьешь — тебя убьют.
Долго молчали. Федот заговорил первым:
— Очень мне яблок хочется. Может, сбегаешь, купишь где-нибудь?..
Тимко глянул на стиснутые в мокрой ладони деньги.
— Я сейчас, браток, одну минутку,— и быстро вышел из вагона.
Когда он вернулся, санитарного эшелона уже не было. Марко, заглядывая Тимку в лицо, рассказывал:
— Только ты ушел, сразу же и поехали. Прицепили к паровозу уцелевшие вагоны и поехали. А вон из тех раненых на машины выгружают.
Тимко побежал к машинам. Федота там не было. Тимко отдал яблоки какому-то раненому и опустился на раскаленные рельсы.
«Ведь он меня ждал, высматривал, а я не вернулся… Так оно и ведется на войне — всех ждут, но не все возвращаются. Куда же моя ниточка завьется? Побежит ли она, в клубочек свиваясь, или, может, перерубит ее где-то осколком и землей присыплет? Удачи тебе в жизни, Федот! Хоть ты и крохи не сделал мне добра, а все же мы братья…»