Бойцы вылезли из окопов, дружно набросились на угощенье, обсасывали куриные косточки. Марко с тревогой поглядывал на торбу, которая быстро уменьшалась в объеме.
«Свое сало в торбе держит, а мою курятину едят, аж за ушами трещит. Щедрый на чужое, а своего небось не раздает. Плакали мои припасы».
Передохнув, двинулись дальше. Всю дорогу Марко ощупывал пустую торбу, ругал Прокопчука:
— Мои припасы пораздавал, а свои, видишь ли, нет. Какой хитрый.
— А разве мы с тобой в голодный край идем? К людям идем,— улыбался Прокопчук.
— Болтай больше. Язык у тебя здорово привешен.
Вечером проходили через Старобельск. По улицам двигались войска, обозы эвакуированных, команды, догонявшие свои части; в переулках бродили коровы, лошади, ветер не мог развеять запаха навоза и мочи. Утром городок бомбили. Под ногами хрустело стекло, окна зияли черными провалами, а на окраине городка, посреди дороги, стоял трактор, увязший в глине по самый радиатор. Возле него — два тракториста в ватных штанах и фуфайках, лица в грязи. Они просят проезжих и прохожих:
— Помогите вытащить. Не пропадать же технике.
— Чтоб вытащить, быки нужны. А где их возьмешь,— отвечают им люди, поглощенные своими заботами.
Дорога поднимается в гору. Кто-то из хлопцев говорит:
— Вон за этими хатами уже Россия начинается.
Тимко глянул на хаты, и на него повеяло чем-то родным. У порога на колышке — глиняный кувшин, металлическая блестящая цедилка, из трубы — соломенный дым, и Тимку мерещится далекая Трояновка. Мать уже подоила корову, на столе дымится глиняная миска с галушками. Два мордастых немца входят в хату, срывают фотографию Федота, которая висит между рушниками, разбивают прикладами миску на столе, выводят из сарая корову и тащат ее за веревку со двора. От этих мыслей полымем занимается душа Тимка, он оглядывается снова, но образ матери отдаляется, тускнеет, и его поглощает вечерняя мгла.
Трое суток колесили по Воронежской области. Наконец остановились в большом селе, неподалеку от Богучара. Тимко с товарищами устроился на квартиру к одной еще не старой женщине, которая жила с двумя детьми и отцом, на удивление словоохотливым стариканом. Он всегда сидел в углу за печью, разложив перед собой нехитрое свое имущество: ножницы, цыганскую иглу, нитки и куски овчины — мастерил внукам теплую одежку.
Хлопцы видели, как трудно живется хозяйке, и сообща решили помочь ей. Срубили старый осокорь, привезли во двор, и Тимко с Прокопчуком распиливали его, а Марко с Ахметкой рубили. Женщина не знала, как отблагодарить хлопцев, бегала то в избу, то в погреб, готовила работничкам ужин. Марко сообщил, что на обед картошка «в мундирах» и квашеная капуста с подсолнечным маслом. Прокопчук предсказывал, что будет и бутылка самогону.
Но все обернулось иначе. Под вечер затарахтели на улицах подводы, зашныряли по дворам какие-то люди. Прибежал запыхавшийся Марко — шапка на затылке, рыжий чуб прилип ко лбу.
— Арестованных пригнали! Полное село. Не то турки с ними, не то еще какие-то. В кудлатых шапках.
— Какие турки? Что ты мелешь? — допытывался Тимко, зная привычку Марка все преувеличивать.
— А вон глянь, сюда идут.
Во двор вошли несколько человек. На головах — мохнатые шапки, на спинах — овечьи шкуры мехом наружу, на ногах — постолы из сыромятной кожи, задубели, стучат, как деревянные. Лица худощавые, горбоносые, с черными диковатыми глазами. Они, видно, хотели занять квартиру, но Ахметка выбежал вперед, замахал руками и быстро что-то проговорил. Они сразу повернули и пошли со двора.
— Кто это такие? — спросил Тимко.
— Да чеченцы.
Едва те ушли, как прибежал вестовой от Храпова, крикнул из-за плетня:
— Выходи на площадь. Строиться.
Хлопцы кинулись в хату, вещевые мешки на плечи — и айда. Хозяйка растерянно вслед:
— Никак выступаете? А я картошечки наварила…
На площади выкрики команд. Серая, оборванная, разношерстная толпа — человек пятьсот — выстроилась квадратом. Картузы, лохматые папахи, пилотки с опущенными на уши бортами, шинели, кожанки, фуфайки, из которых клочьями вылезает вата, кожухи, бешметы, зипуны, сапоги, валенки, постолы, брезентовые башмаки, обмотанные тряпками ноги в калошах. Лица небритые, немытые, изнуренные долгими переходами и недоеданием. Люди шевелят лопатками — заедают вши. Перед строем носятся милиционеры в коротких кожушках и валенках. Лица красные от мороза.
— Ррр-ав-ня-яяя-йсь!
— Сми-ирна-а-а-а!