Серый квадрат замирает. На бугре стоит человек с обвисшими плечами, в расстегнутом полушубке, нос мясистый, лицо фиолетовое, глаза маленькие, сонные. К нему подбегают милиционеры, рапортуют, он поднимает рукавицу, но всякий раз опускает ее, не донеся до виска. Рядом стоят комиссар Костюченко и лейтенант Храпов. Оба в длинных артиллерийских шинелях, выбритые, подтянутые, чистые. Румяный Костюченко улыбается, обнажая крепкие зубы. Тимко не сводит с него глаз.
«Какой он хороший, наш комиссар. Вот такие в гражданскую войну полки водили на беляков. Как он спокойно что-то говорит этому милиционеру, а тот сердито смотрит на него. Почему? Думает, если милиционер, так ему все можно»,— размышляет Тимко.
— Смирна-ааа!
Тимко вытягивается в струнку.
«Гляньте же, товарищ комиссар, как я стою. Это я перед вами так, а до милиционеров мне дела нет».
Костюченко как раз в этот момент повернул голову, скользнул взглядом по левому флангу, где стояла его команда.
«Заметил, увидел»,— Тимко еще выше поднял свое радостное, улыбающееся лицо с черными, сияющими глазами.
Милиционер, проходивший мимо, повернул к нему голову на крепкой шее:
— Ты чего зубы скалишь? Стоять смирно!
«Я тебе не подчиняюсь, вон мои командиры стоят. Не тебе чета»,— мысленно подтрунивает над ним Тимко.
— Товарищи,— начал комиссар, выступив вперед.— Товарищи! Вот мы и передали вас той части, которую так долго искали. Служите честно трудовому народу.— Он приложил руку к козырьку и отступил назад.
«Что же это? Как же это так?» — будто молотом застучало в груди Тимка.
«Товарищ комиссар, как же это? Почему?» — спрашивал он мысленно, но комиссар уже не глядел в их сторону, он их уже сдал и разговаривал с Храповым о чем-то другом.
«Что это? Куда мы? Кто вы такие?» — в отчаянии оглядывался Тимко по сторонам.
— Кто вы такие? — приставал он к низенькому человечку в зипуне и лаптях, который стоял сгорбясь и переминался с ноги на ногу.
— Неблагонадежные, милок, неблагонадежные. Ты по какой статье судился?
— Я честный. Я не судился. За что же меня сюда? — закричал Тимко.— Вы, может, воры, грабители. А меня за что? Я — честный.
— Цыц, сопляк, не ори. Это тебе не у мамки за пазухой. Тут тебя живо обработают,— послышался чей-то густой бас.
Тимко рванулся на голос. Марко схватил его за рукав:
— Не связывайся с ними. Что ж теперь поделаешь? Попал к воронам — по-вороньи и каркай.
— Не буду каркать, не буду.
— Разойдись! — прозвучала команда, и люди, окоченевшие за два часа стояния, побежали в теплые избы. Заскрипели ворота, залаяли собаки. Забухали по мерзлой глине сапоги, застучали постолы. Человеческие голоса тонули в топоте шагов.
Чеченцы гурьбой бродили от дома к дому. То здесь, то там слышалась их быстрая гортанная речь.
Тимко вернулся на свою квартиру, куда кроме старых постояльцев пришли еще двое — молодые парни подозрительного вида, наверное из уголовников.
Одного из них звали Гошка, второго Тоська. Гошка в матросской тельняшке. Тоська — в зеленой шерстяной женской кофте. Войдя в избу, они загнали старого хозяина на печь и заняли самое теплое место — возле грубки. Тимка оглядели с головы до ног, с особенным интересом остановившись на добротных сапогах и теплом кожушке.
— Ты что, тоже здесь живешь?
Тимко не ответил, сел в уголке на соломе и даже не подошел к столу, где дымилась в чугуне картошка, которую хозяйка сварила для дровоколов. Зато Гошка и Тоська подсели к столу первыми и пододвинули к себе чугун. Марко, видя, что Тимко не ест, положил в подол рубашки несколько картофелин, хотел ему отнести. Гошка схватил его за рукав. Скуластое лицо его расплылось в усмешке.
— Ты, парень, видать, фартовый… А ну, положь назад.
— Эге ж. Так тебе и положу. Мы целый день дрова рубили, а они за нас жрать будут.
Гошка моргнул Тоське. Тот снизу ударил Марка по рукам. Горячая картошка взлетела и обожгла ему лицо. Марко сел на лавку и прикрыл глаза руками.
— Ты плохой человек. Зачем так делать? — нахмурился Ахметка.
— Молчи, свиное ухо.
Тоська вынул финку с белой костяной ручкой и ловко всадил ее острым концом в доску стола.
Тимко оделся и вышел из избы. В разгоряченное лицо дохнуло морозом. На небе звезды — словно кусочки зеленого льда. В проулках темь, тишина. Пошел напрямик через огороды и задворки, спотыкаясь о комья глины. Возле развалившегося сарая горел огонь, на землю ложились длинные тени в мохнатых папахах. Тимко догадался: это сидят чеченцы. Оттуда доносился тихий, монотонный речитатив, и трудно было разобрать, поет ли кто или плачет. Тимко обошел чеченцев и отворил дверь в избу, стоявшую среди огорода, чуть поодаль. Все военное начальство ужинало. Увидев Тимка, удивленно переглянулись, словно спрашивая друг друга: «Зачем он сюда пришел?»