— Не тебе одному в тепле спать,— ответил Тимко, давая место Элдару.
— Проваливай живо, падаль, сука.
Тимко и чеченцы спокойно укладывались. Один только Элдар сидел, тревожно поглядывая то на Тимка, то на двух босяков у печки. Он чувствовал, что эти люди недоброжелательно настроены к его кунаку, но не знал, как защитить его. Тимко разделся и лег возле Марка.
— Тут самим тесно, а ты еще татар привел,— шептал на ухо Марко.
— Заткнись.
— Еще зарежут ночью. Если не татары, так урки. Уже грозились. У обоих ножи — хоть кабана режь. Сдружился. Ты, куда ни ткнешься, обязательно чего-нибудь отчубучишь.
— Молчи, говорю…
Марко затих, но из угла возле печки зашептали:
— Эй, ты, мурло, залепить тебе блямбу? Мы деревню бьем, паспортов не спрашиваем.
Тоська подошел к Марку и сыпанул ему в глаза пеплу. Элдар вскочил, словно очумелый пес, норовящий сорваться с привязи.
Тимко набрал в кружку воды, повел Марка к лохани.
— Щемит? — спросил он, подавляя в голосе дрожь.
— Режет, больно смотреть.
Тимко поставил кружку на лавку, подошел к печке.
— А ну, убирайтесь отсюда!
— Мальчик, пососи пальчик,— услышал наглый ответ.
Тимко сгреб обеими руками тельняшку, рванул к себе и, не давая хлопцу опомниться, шибанул в двери. Гошка вякнул уже где-то в сенях. Тоська пошарил рукой по тряпью, сверкнул финкой. Ее ловким ударом выбил Элдар. Он радостно взвизгнул и бросился на Тоську, сжимая в руке кинжал. Тимко перехватил руку Элдара, и лезвие черкануло по печке, выписав кривой след. Тоська стоял в углу бледный, челюсть у него дрожала.
— Ну? — тяжело дышал Тимко.
Тоська вышел, грохнув дверью.
— О боже, что же теперь будет? — захныкала хозяйка.
— Ничего не будет — охолонутся на морозе, и делу конец. Теперь будут знать, как дебоширить. Дрянь они, босяки. Чужим трудом живут, как паразиты. Да еще на голову лезут.
Чеченцы, разомлев от тепла, быстро уснули. Тимко тоже задремал. Вдруг за окном зашуршало и кто-то заскулил загробным голосом:
— Хоть манатки выбросьте, жлобы.
Тимко сгреб их тряпье и швырнул во двор. Лишь после этого крепко уснул.
5
— Павло, ну до каких пор ты будешь дрыхнуть, лежебока проклятый? — кричала Явдоха, заглядывая на печь, откуда торчали босые ножищи.— Господи милосердный и праведный! За какие грехи наградил ты меня этим сокровищем? — причитала она, управляясь по хозяйству и время от времени прислушиваясь к бульканью на печи: там словно кто-то наливал и тотчас же выливал воду из тыквы. Явдоха вздохнула и принялась мыть посуду. Была она сухой, болезненной женщиной с желтым измученным лицом и темными, когда-то красивыми глазами. Губы у нее были синие, чуть ли не черные. Почти всегда у Явдохи что-нибудь болело, и она вечно охала, приговаривая: «И за что я так мучаюсь? Где моя смерть ходит? Отчего она меня не задушит?»
Вернувшись со службы, Павло женился на Явдохе потому, что она была такой же бедной, как он. Явдоха сразу поняла, что Павло будет покладистым мужем и жить с ним будет легко, если хорошенько прибрать его к рукам. Поэтому она сделала все, что могла: венчаясь, первой ступила на коврик перед аналоем, в первые же дни их совместной жизни нежно сказала ему «ша» и надела на него новенькое резное ярмо. Павло молча сунул туда шею, как бычок-третьячок, и понес его по крутому жизненному пути. Он знал только одно: крикнет ему Явдоха «цоб» — нужно повернуть налево, «цебе» — направо. Но однажды женатые мужики стали вышучивать Павла, смеясь над тем, что он, мол, не хозяин в своей хате, а пятая спица в колеснице. «Если жена этак из него веревки вьет, а он поддается, то нечего ему среди женатых мужиков на улице сидеть. Настоящий мужик хоть раз в месяц, а непременно оттаскает жену за косы, чтобы знала порядок и чувствовала, что в хате есть хозяин. А Павло, как женился, ни разу свою и пальцем не тронул! А жене разве можно верить? Все видят, как она к мужикам липнет, один ты не видишь»,— подначивали Павла. Как-то он поздно вернулся домой. Явдоха сеяла муку, готовясь назавтра печь хлеб. Павло подошел и хрястнул ее в ухо. Она вскрикнула и повалилась на пол. Павло уставился на нее и принялся ждать, когда она поднимется, но Явдоха не поднималась и перестала дышать. Тогда он помчался к соседям и сказал, что Явдоха упала на пол и не встает. Соседи прибежали в хату, разжали Явдохе рот и влили, воды. После этого Павло сказал жене: «А чтоб ты провалилась, пальцем больше не трону». И правда, больше не трогал и покорно, без всяких жалоб нес свое ярмо. Шея притерлась к ярму, и он уже не замечал его тяжести.