— Ты догавкаешься, ой, догавкаешься! — рявкнул Павло, и это были его первые слова за целую неделю.
— О-о, слышите, слышите? — снова затараторила Явдоха, но Павло так глянул на нее, что она сразу прикусила язык и ушла на другую половину.
Павло и Хома остались вдвоем. Дружба их казалась странной: Павло все время молчал, будто каменный, а Хома говорил и говорил, аж в глотке саднило. Выйдя от Павла, хвалился встречным мужикам: «Вот был у Павла и так уж наговорился, дай бог ему здоровьичка».
Хома любил Павла, как слабый любит сильного. Они и в колхозе работали вместе: копали колодцы, ямы, погреба. И где грунт был потверже, там становился Павло, а когда грунт вынимали из колодца, то Павло был внизу, а Хома наверху.
Подсев теперь поближе к Павлу, Хома расстегнул телогрейку, так как в хате было жарко, и тихо начал:
— Хоть ты, Павло, и сердишься, а Явдоха правду говорит: не нужно было в драку эту встревать. Сам видишь, какое теперь времечко: властей нет. Кто силен, тот тебя и съест. Взять хоть колхоз. Наживали люди, наживали, а теперь что? Сами же и растаскали по щепочке. О-хо-хо. А как наши немчуру прогонят да назад воротятся,— где зерно, где плужки, где тележечки, где инвентарь? Что мы скажем? Какой ответ дадим? Опять же, если с другого конца взять, то не помирать же нам с голоду. А выродки вроде этих самых Джмеликов при любой власти приживутся, и всегда им хорошо будет. Возьми хоть и Якима, их отца. Как приходили деникинцы, он мою куму Ольгу чуть на тот свет не спровадил.— Хома замолчал, припоминая, как было дело.
Явдоха гремела за стеной ухватами, а на чердаке озабоченно и стыдливо кудахтала курица.
— Кум тогда с красными отступил, а Ольга осталась. Живет себе потихоньку, никому ни слова, ни полслова. Однажды ворота — скрип: заезжают во двор белогвардейцы в папахах, у каждого на поясочке нож висит, на офицере шапка белая, цигарка в зубах, погоны золотые, а на руке нагаечка болтается. И с ним — кто бы ты думал? — Яким Джмелик. Рубаха шелковая, жилеточка, сапожки хромовые, волосы намаслены — как в церковь собрался. Показывает рукой на Ольгу: «Это жена председателя комбеда. Сам видел — два ящика оружия во дворе закапывала». Офицер выплюнул изо рта цигарку, поиграл нагайкой и говорит: «Сказывай, где оружие, а не скажешь — отдам своим молодцам на расправу». И подмаргивает, смеется. Ольга из себя видная была, румяная, что калина, а тут — побледнела, да все равно красавица: рубашка алыми цветами вышита, очипок зеленый, а сама статная да крепкая, как яблочко наливное… Опустила глаза. «Ничего, говорит, не знаю». Моргнул офицер белякам. Соскочили они с коней, скрутили ей руки и давай нагайками стегать. Рубашка на спине лопнула, кровь брызжет, стонет, бедняжка. А Яким стоит посреди двора и приговаривает: «Так ее, так — брешет, скажет». А Ольга молчит. Кинули ее на землю, давай двор копать. Изрыли весь: яма на яме. В погребе, на чердаке, под стрехой искали. Тогда офицер как подскочит к Якиму, саблю выхватил, руки трясутся. «Ищи, мерзавец, сам. Не найдешь — голову отрублю». Яким лопаточку в руки и давай рыть в клуне. Ольга притворилась, будто без памяти лежит, сама ж краешком глаза поглядывает, а сердце у нее из груди вот-вот выскочит. Это она уже после рассказывала. «Лежу, говорит, а у самой в середке все так и захолонуло: ну, думаю, теперь конец. Оружие в клуне закопано. Найдут — до вечера не доживу». Копал Яким — не нашел: под самым порогом оружие было зарыто. Свалили его белогвардейцы на землю, скинули штаны и давай садить. Еле до хаты добрался. А пришли красные — людей не стыдился, штаны скидывал, шрамы показывал. Вот каков был Яким Джмелик. А теперь его сыночки. Как придут немцы — ихняя власть будет, а тебя — в петлю…
Говорят, немцы земельку будут раздавать. Ты как думаешь, нам с тобой прирежут? Моя отчина — на Данелевщине. Пшеничка там родится, рожь, просо. Столько проса, что мы, пятеро ребят, бывало, за зиму в ступах не перетолчем. Мать пшенники пекла. Только со сковороды сбросит — летят как в прорву. Я самый меньшой был, мне и перепадало меньше. А как выедем пахать, я коней пасу, под возом играю, а понятие было: «Вот, думаю, вырасту — и мне деляночку дадут, и я хозяйничать стану…» Вот бы дали там, где и раньше, возле пруда. Мы с братьями часто карасей там ночью ловили. Бывало, звездочки сияют, а караси в воде — бульк, бульк, играют прямо под месяцем. Ну так как же, Павло, прирежут?
Павло растоптал сапогом окурок, почесал живот, поставил на печь коробку с табаком.
— Прирежут, Хома, еще и в кишки тебе набьют, чтоб вдоволь было.
Хома вздохнул и нахлобучил заячью шапку.