— Давайте его, давайте.
— И хлеба еще испечь бы, да белье постирать.
— Разве ж я могу вам отказать. У самой двое по свету скитаются.
Дорош махнул рукой бойцам, они опустили борт машины. Орыся поняла, что они поднимают что-то тяжелое. Она хотела посмотреть, но бойцы стояли так плотно, что ничего нельзя было увидеть. Орыся отступила назад. Мимо нее проплыла желтая рука, стриженая голова. Длинные, согнутые в коленях ноги в грязных солдатских ботинках безжизненно свисали. Когда раненого вносили в сени, кто-то из бойцов сделал неосторожное движение, и тот застонал.
Дорош присел на завалинку, вытянул больную ногу и долго так сидел — не то задумался, не то задремал. В черную тень от козырька прятались, тоскуя, глаза: неужели забыли его люди в Трояновке? Неужели военная форма сделала его неузнаваемым или бои да тревоги так изменили лицо, что не признать его людям? Ведь это усадьба Вихорей. Вон и Орыся не узнает, не глядит даже на него. Дорош берет палку, идет со двора левадами к Ташани. Война уже лязгает железищем где-то поблизости, а тут голубая эмаль небес, белые облака, и целое море синевы заливает мир и ласкает землю запахами свежести, трав и корней.
Синие потоки струились, и Ташань кипела под ветром. Вербы плакали листьями, золотые слезы плыли по воде. Камыши запушились, казалось, кто-то обитает в их таинственном царстве. Дорош раздвинул их руками, вышел к воде и опустился на пенек. У ног его стояла лодка, наполненная водой, валялось поломанное весло. На сучке вербы висел истлевший вентерь. Заброшенное, покинутое место. Давно не ступала здесь человеческая нога. Только синие потоки меж камышами да зеленые листья кувшинок трепещут, словно прислушиваясь к чему-то. Из камышей выплыла дикая утка с утятами, перекликаясь и булькая носами, они кормились тем, что даровала им природа.
Дорош вышел из камышей и повернул на колхозный двор. Там ветер вздымал и развевал целые кучи черного пепла. Конюшня, коровники — все сожжено. Обугленные столбы — словно памятники скорби. Страх, тишина, запустение. Дорош, хромая, обошел пожарище, сел с подветренной стороны на какой-то чурбан, снял фуражку. «Неужели те же люди, которые все это создавали, сами предали свой труд огню?» — думал Дорош.
Кто-то подошел к нему и стал рядом. Дорош не поднимал глаз и видел только латаные сапоги в пепле.
— Кто сжег колхоз? — спросил Дорош.
Сапоги затоптались на месте.
— Кто сжег, я спрашиваю?! —закричал Дорош и увидел перед собой старика в кожухе.
— Товарищ Дорош… Валентин Павлович. Простите. Недоглядел я…
— Да кто же ты? — допытывался Дорош и с трудом узнал завхоза Григора Тетерю. Когда-то старик был чистюлей, усы всегда подстрижены, рубашка чистая, подбородок и шея выбриты. Теперь это был грязный, оборванный человек, согнутый горем. За последние месяцы у него отросла борода, глаза запали, черты лица заострились. День и ночь ходил он по пожарищу и выкапывал из золы то ведро, то грабли или садился на землю и распутывал какие-то веревки, разговаривая сам с собою. Все решили, что старик помешался в уме, и не трогали его.
Теперь, стоя перед Дорошем, он плакал, вытирал шапкой красные, без ресниц глаза и долго ничего не мог сказать, кроме: «Простите, недоглядел. Что ж, я знаю, моя вина».
Дорош увел его с пожарища, усадил под вербами.
— Рассказывайте, как было.
— А как? Налетела залужская махновщина, стала из закромов зерно выгребать. Я ключей не давал, говорю — по спискам нужно, потому что зерно колхозное и мне за него отчитываться. А они в морду меня, ключи отобрали и все по-своему. Потом инвентарь начали растаскивать. Василь Кир, Латочка, Павло Гречаный не хотели отдавать. Завязалась драка. Трояновцы залужан разогнали. Тогда они пришли ночью и подожгли.
— Кто — они?
— Известно кто — Джмелики.
Дорош удивленно поднял брови:
— Как? Мы же Северина арестовали?
— Сбежал. И еще два брата-волкодава объявились. Так что опять целым роем. Не одному теперь кишки выпустят.
Дорош оперся на палку, поднялся с пенька, зарядил пистолет. Щеки его побледнели.
— Валентин Павлович, не горячитесь,— схватил его за руку Тетеря.— Давайте все так делать, будто ничего не случилось. Вот послушайте, что я скажу. Джмелики сейчас на хуторах. Вернутся ночью, спрячут награбленное и начнут пьянствовать. Тогда вы их и накроете. У меня есть такие люди, которые знак подадут, когда и куда идти. Джмелики вооружены, не струсят, так что будьте осторожны.
Неподалеку грянул выстрел, и эхо прокатилось над Ташанью. Дорош насторожился.