— Слышите? — пробормотал Тетеря.
Бабахнуло еще два раза, и пули потянули звенящую струну в луга.
— О, опять. Пропал человек. Ей-богу, пропал. Это Охрим Горобец пришел на побывку, так вместо того чтобы сесть да с женой побеседовать, он вывел детей на берег и — слышите, слышите? — учит их стрелять. А там же мелюзги сколько! Если каждому по патрону — и то нужно их полную торбу иметь. Слышите? Спятил. Умом тронулся. Тьфу,— плевался Тетеря.
Дорош сказал строго:
— Правильно делает, что учит. Вы тоже не зевайте. Джмелики видите как запаслись этими игрушками? А у вас что? Вилы да лопаты? Смотрите, старики. Нас тут не будет, придется вам самим себя защищать.
— А ты, Валентин Павлович, не тревожься. У нас тоже кое-что припрятано. Можем и тебе взаймы дать, если хочешь.
— Ай да старик,— развеселился Дорош.— Ну и артист. Никогда бы не подумал.
— Это я так, прикидываюсь дурачком,— зашептал Григор Тетеря,— с дурня какой спрос? Скажу вам, что по распоряжению Оксена могу выдать для ваших хлопцев чего угодно из съестного. Ну, а остальное не выдается — самим пригодится. Ага, вот что. Ты тут собраний не устраивай, теперь люди затаились, не пойдут. Они и так не знают, что делать. Нам сейчас хитрость надо применить. Сам слышишь — гремит, вот-вот к нам припожалуют. И вы, хлопцы, тоже не задерживайтесь, а то как бы вас тут не захватили.
— Из-за раненого товарища остановились. Ночью двинемся.
— Вот и хорошо. Так ступай себе, а вечером все сделается.
Дорош вернулся к Вихорям, позавтракал и прилег в сарае на сене. Он много ходил сегодня, натрудил ногу, и теперь она болела.
Прибежала Орыся, принесла подушку.
— А я сначала вас не узнала,— защебетала она.— А теперь помню: вы еще смешно так верхом на коне сидели, как в район ехали,— засмеялась Орыся, и глаза ее брызнули такой веселостью, а на щеках так заиграла горячая девичья кровь, что Дорош тоже улыбнулся.
— Отдыхайте. Может, о моем тоже кто-нибудь позаботится.— И, закрывшись рукавом, она вышла из сарая.
Орыся налила воды в корыто с солдатским бельем, принялась за стирку. Белье было черное, пахло землей, дымом, и от этого у нее сжималось сердце. Весь день чудился ей запах разгоряченной спины Тимка, его махорочных губ, черного кучерявого чуба, яблоневой постели. Она бросила стирку, пробралась в чулан и долго стояла там в уголке, прижимая к раскрасневшемуся лицу картуз Тимка, пахнувший степными полынными ночами, горячим дыханием любимого. Солнечная пыль просеивалась сквозь оконце, и она стояла в этой пыли вся золотая, как богородица, и молилась:
— Боже, если ты есть, защити и оборони, не дай кровушке его пролиться на землю, лучше мою выцеди по капле, потому что я хочу, чтобы он жил. Боже, прошу тебя…
Она упала головой на сундук и заплакала. Потом осторожно повесила картуз на гвоздь, вытерла фартуком слезы и вышла из чулана, тихая и успокоенная, как после исповеди.
«Вот тебе и на, дело нужно делать, а я нюни распустила»,— мысленно корила она себя и пошла в хату, чтобы набрать щелоку для стирки.
Орыся знала, что раненый боец лежит на лавке, и ей захотелось глянуть на него, но она не решалась: ей казалось, что у него сильно изуродовано лицо и заплывший кровью глаз жутко подергивается. Но мысль, что рядом находится человек, который страдает, поборола страх, и Орыся глянула на бойца. Ноги ее словно приросли к полу: он смотрел на нее добрыми, чистыми глазами и будто просил простить его за беспокойство. Орыся покраснела, застеснялась и не знала, что делать: подойти ближе или заниматься своим делом. Она долго стояла, но чувствовала себя уже спокойнее: он больше не смотрел на нее. Видно, утомился и заснул. Это был совсем молодой парень, с мягкой, как у детей, линией рта и светлым пушком над верхней губой. Его расстегнутая на груди сорочка была несвежая. Орыся слышала, как в груди у него что-то хрипит и посвистывает. Она наклонилась ближе и вдруг застонала, как от нестерпимой боли: меж бинтами шевелилась серая масса. Орыся закрыла лицо руками и, ничего не видя, выбежала во двор.
— Что с тобой? — спросила Ульяна, тащившая в хату охапку дров.
— Ой, мамо, если б вы только видели,— прошептала Орыся и подвела Ульяну к раненому.
Ульяна загромыхала у печи дровами и крикнула Чумаченко, который, развесив на плетне портянки, разгуливал по двору босиком.
— Эй, Чумак, или как тебя!.. Иди, товарища купать будем.
— Что, уже готов? — прибежал запыхавшийся Чумаченко.