— Наблюдайте за дорогой,— приказал Дорош.
— Есть.
Боец ушел, и все постепенно затихло. Только слышно было, как глубоко дышат бойцы и стонет раненый.
Орыся спала с матерью в соседней горнице, и в открытые двери ей был виден синий сумрак, ноги бойцов на соломе и тело раненого, прикрытое легоньким одеялом. В хате было тихо, но Орысе все время чудились какие-то таинственные шорохи, чьи-то тяжелые вздохи.
— Мамо, кто-то под окном ходит,— шептала она.
— Кто там ходит? Это у тебя с тоски. Спи.
Орыся закрывала глаза и старалась уснуть, но сон не шел, тревога и какое-то недоброе предчувствие все больше и больше охватывали ее. «Все спят, ну чего они спят? — сердилась она, хотя не могла бы объяснить, почему утомленные люди не должны спать.— А я не могу. Нужно немножко полежать с открытыми глазами, тогда заснешь». Она открыла глаза и увидела, что раненый приподнялся и, опершись на руки, озирается вокруг, словно кого-то ищет. Она вскочила и, переступая через ноги бойцов, побежала к нему в одной сорочке. Увидев Орысю, он поманил ее пальцем, и лицо его стало заговорщицким, а глаза весело заблестели. Горячими, твердыми, как железо, пальцами он так крепко сжал се руку выше запястья, что она одеревенела.
— Слышишь? Поход трубят,— проговорил раненый.— Тра-та-та-там, трам-та-та-там,— тихо запел он, и лицо его вдруг стало вдохновенным.
Орыся, затаив дыхание, вся обратилась в слух. Была полная тишина, но чем дольше Орыся прислушивалась, покоряясь его воле, тем больше верила, что и в самом деле где-то играют трубы, и были такие секунды, когда она и впрямь словно бы слышала их, но сразу же после того возвращалась к действительности, и тогда звуков уже не было. Это продолжалось минуту-другую.
— Ты меня боишься? — спросил он.
— Раньше боялась, а теперь нет.
— Тогда унеси меня отсюда, потому что меня хотят убить.
— Кто? — ужаснулась Орыся.
— Они.— И он показал на темный угол.— Но я не дамся. Не дамся.
Лицо его стало злым, глаза горели, в них словно стоял маленький черный человечек и размахивал головешкой, выхваченной из пламени костра.
Огоньков спустил ноги с лавки и потянулся к Орысе.
— Ох, бедняга ты мой,— тихо проговорил кто-то, и Орыся, оглянувшись, увидела Чумаченко, который в одном белье подошел к лавке.
— Ну ложись, Огоньков. Ложись. А ты, девушка, иди спать. Я возле него подежурю.
Но Орыся не ушла, а стояла босая и не сводила глаз с Огонькова. От него веяло таким жаром, что и ей с каждой минутой становилось все жарче и жарче. Вдруг Огоньков вскочил, стал метаться, кричать и просить, чтобы его отпустили домой, грозился, хрипел.
— Ну пустите меня домой. Где мой вещевой мешок? Где? — метался он, вырываясь из рук бойцов. У него был такой прилив сил, что Чумаченко уже не мог его удержать, и ему помогали еще два бойца.
Внезапно все стихло, и чей-то голос сказал:
— Готов.
Все зашевелилось: захлопали двери, задвигались бойцы, и мать вывела Орысю во двор, посадила на скамью под вербой. Мимо Орыси пробегали бойцы с какими-то свертками, мешками, ящиками, кто-то звякнул лопатой, и один из красноармейцев сказал:
— Тут в саду и выроем.
Из хаты они вынесли что-то длинное, завернутое в шинель. Ульяна взяла Орысю за руку и сказала:
— Пойдем.
Позади хаты, меж кустами шиповника, полукругом стояли бойцы. Они подняли винтовки, трижды выстрелили, и эти выстрелы привели Орысю в чувство. Свекровь смотрела на нее словно после долгой разлуки. Этот взгляд удивил Орысю, и она никак не могла понять, что он означает; узнала Чумаченко, который стоял рядом с Дорошем, бледный и хмурый. Орыся глянула на свежую могилу и все поняла, но плакать не могла, а лишь дрожала как в лихорадке и куталась в платок. Вдруг прибежал боец, что-то крикнул. В одну минуту двор опустел.
Всю ночь бойцы ехали на восток. На рассвете остановили машину в Ахтырских лесах. Микита Чугай поправил на груди автомат и крикнул бойцам:
— Тащите его сюда.
Карпу развязали руки. На желтые пески ложился рассвет.
— Поставьте его под той сосной.
Карпо потирал онемевшие руки, увязая ногами в песке, и лицо его стало как яичный желток.