Возле него терся Онька, поучая, что говорить, когда станет передавать хлеб.
— Без тебя знаем,— отпихивал Оньку Хома.
Но тот снова лез вперед, чтобы видеть, что делается на крыльце, где уже чувствовалось оживление, которое говорило о скором появлении высшего начальства.
Солдаты, словно по команде, стали навытяжку.
Появился тот самый офицер, который забавлялся с овчаркой у реки, и, щуря глаза от солнца, бегло оглядел толпу. Он был в полной парадной форме: чистый, умытый, причесанный, в лайковых перчатках, плотно облегавших узкие руки. Белый воротник рубашки выглядывал из-под мундира, выдавливая на шее красную полоску. Овчарка сидела у его ног.
Лейтенант приказал что-то одному из солдат, и тот позвал овчарку в коридор.
Вышел переводчик.
Толпа притихла. Наследники Горонецких сняли очки, попы трижды перекрестились и перестали спорить из-за прихода. Хома Пидситочек откашлялся, вытер рукавом пот со лба, двинулся к офицеру, неся на вышитом украинском рушнике хлеб-соль. Поднявшись на крыльцо, остановился и сказал, как его учили:
— От крестьян-собственников-хлеборобов… и-и-и… и-и-и… наш хлеб и соль…
Офицер, не снимая перчаток, взял хлеб и отдал его переводчику, тот бросил солдату, а солдат, поймав хлеб на лету, исчез в коридоре. Хома все еще торчал перед офицером, шлепая губами. Офицер что-то сказал солдату, тот грубо спихнул «хлебороба-собственника» с крыльца.
Переводчик уже набрал полную грудь воздуха и, видимо, хотел перевести слова, сказанные офицером, но в это время из коридора выскочил солдат, уносивший хлеб, и, повернувшись к офицеру, проговорил что-то быстро и весело. Офицер улыбнулся, а солдаты громко засмеялись.
Офицер поманил «хлебороба-собственника» Хому и поставил его на нижней ступеньке крыльца.
Народ ахнул и замер: по широкому проходу меж солдат, в старом немецком мундире и фуражке с орлом, ковыляла на задних лапах овчарка, держа передними тот самый хлеб, который преподнесли ее хозяину хлеборобы-собственники. Она приблизилась к остолбеневшему Хоме и, скаля из-под фуражки острые зубы, вывалив мокрый розовый язык, подала ему хлеб.
— Бери,— строго крикнул переводчик.
Хома потянулся к хлебу, ожидая, что мясо с его рук сейчас полетит клочьями. Но собака была учтивой — отдала хлеб, села на задние лапы и вильнула хвостом. Хома нырнул в толпу, овчарка метнулась за ним и вцепилась зубами в штаны. «Хлебороб-собственник» был человек запасливый и надел на себя четыре пары штанов, да еще подштанники, так что собака, хоть и была из немецкого вермахта, не могла прокусить все штаны, а только била лапами Хому по спине, сдирая с него вышитую рубашку.
Солдатня ревела от хохота, офицер икал, наследники Горонецкого надели очки, надеясь, что собака вермахта примет их за людей цивилизованных и не тронет. Попы зашептали: «Внемли молитвам нашим», а Онька, спрятавшись за спину насупленного Иннокентия, ахал от изумления:
— Ну и разумный пес: штаны рвет, а ж… не трогает…
— Чистокровная овчарка,— заметил один из Горонецких, держа в руке, словно шпагу, резную палку.
Толпа молчала. Люди сгрудились еще теснее, еще ниже опустили головы. Только левое крыло оживленно шевелилось, оценивая происшедшее не как издевательство, а лишь как невинное развлечение немецких солдат.
Офицер скалил блестящие, хорошо вычищенные зубы. Он позвал собаку, бросил в слюнявую пасть плитку шоколада и похлопал ладонью по спине. Лицо его стало злым и хищным. Он заговорил:
— Немецкое командование освободило вас от коммунистов и жидов. За это вы должны служить ему верой и правдой, быть готовыми исполнить любое его распоряжение. Я, комендант Отто Штаубе, приказываю:
П е р в о е. Выдать всех коммунистов и их семьи.
В т о р о е. Сдать оружие.
Т р е т ь е. Не оказывать сопротивления немецким властям.
Ч е т в е р т о е. По селу ходить только до девяти часов вечера.
За нарушение приказа — расстрел. Все.
Приказ немецкого коменданта был выслушан в полной тишине. Даже на левом крыле не шевелились и стояли, втянув головы в плечи.
Комендант сунул в рот сигаретку, вынул маленький пистолет, щелкнул им в толпу. Она не отшатнулась, только левое крыло подалось назад. Он удивленно и презрительно глянул на тех, кто не дрогнул, и прикурил сигаретку от пистолетика.