— Вот гадюка,— негодующе шипел Латочка.— Сын за советскую власть кровь проливает, а он… Дайте я его по шее тресну,— кипятился он.
— Молчи. Гляди только. Хорошенько гляди, что делается.
— Да уж гляжу…
Павло Гречаный стоял позади всех, прислонясь спиной к стволу осокоря.
— Чего же ты, Павло, земли не попросишь? — спрашивали его.
— А какое ваше собачье дело? — огрызался он.
Комендант поднялся со стула и сказал через переводчика, что нужно выбрать старосту. Если есть желающие — пускай подходят.
Желающих долго не находилось, но вот толпа колыхнулась, пропуская глазастого парня в синей косоворотке. Ловко работая локтями, он пробивался к коменданту. Люди затаили дыхание. Перед ними стоял Тодось Шамрай. А будь же ты проклят! Лучше бы тебя родная мать еще в люльке придушила!..
Глаза Латочки загорелись.
— Сегодня ночью я порешу его,— шепнул он Бовдюгу.
Комендант оглядел Тодося и остался доволен: такой будет исправно бить морды и расквашивать носы, полон собачьей преданности и тигриной злобы.
— Какие у тебя заслуги перед немецкой властью?
Тодось молча вынул из кармана вычищенный и смазанный наган, положил на стол перед комендантом.
— Из этой штучки я стрелял в председателя сельсовета, коммуниста Гната Реву.
— Будешь честно служить фюреру и немецкой власти?
Тодось щелкнул сбитыми каблуками и выбросил вперед правую руку, как это делали немецкие солдаты.
— Буду.
— Гут.
Комендант махнул рукой солдату, стоявшему рядом, тот вынес три немецких винтовки, отдал Гошке и братьям Джмеликам.
— Полиция, староста, три шага вперед. Айн, цвай, драй. Комендант приказал, чтобы вы разогнали дубинками этот сброд. Форан. Вперед.
Гошка первым начал колотить людей по головам. Андрий Джмелик прыгал с резиновой дубинкой. Кто-то лягнул его так, что он зарылся носом в песок.
— Кто бьет власть? — вопил он, барахтаясь меж чьих-то рыжих сапог.
— О боже! — кричали женщины. Мужики только сопели и садили кулаками, как гирями.
Павло Гречаный, в разорванной рубахе, с разбитой бровью, дубасил раскулаченных направо и налево, косил налитым кровью глазом на здоровенного Гошку: «Ага, так тебе в полицию захотелось, приблуда»,— и саданул его по шее. Тот пошел боком, мотнул головой, пытаясь обернуться и увидеть, кто ударил, но ему сыпанули в глаза песком. Он взревел, начал протирать глаза, и тут ему так наподдали, что из носа хлынул красный кисель. Онька, которого Северин Джмелик двинул по спине, валялся под тыном.
— Ну что, Онька, дали земельки? — крикнул Павло Гречаный, пробегая мимо.
— Люди до-о-обрые! — кричал «хлебороб-собственник».
Эта комедия надоела солдатам, и они стали стрелять в воздух. За одну минуту площадь опустела.
Гошка пострадал больше всех, хотя дрался отчаянно. Он стоял исцарапанный и шмыгал носом, галифе разорваны, от рубашки одни клочья остались; Тодось, весь в пыли, словно его только что выбросило из соломотряса, сидел под тыном. Андрий вертел головой и не мог произнести ни слова: ему свернули челюсть. Северин, с развевающимися по ветру белыми кудрями, стоял и улыбался: он был цел и невредим. Немцы в восторге ощупывали стальные бицепсы Гошки, тот фыркал, как лошадь после пробега, и просил шнапсу.
Комендант похвалил работу полицаев и приказал каптенармусу накормить их обедом.
Полицаи ополоснули расквашенные физиономии в вонючей бочке с дождевой водой и отправились в сосняк, где им было приказано ожидать дальнейших распоряжений.
Вскоре Андрий принес за пазухой четыре ломтя хлеба, три банки немецких консервов и котелок шнапса. Стаканов не было — пили из крышки.
Первый тост провозгласил «представитель военной власти» — Гошка:
— Я с них, крокодилов, три шкуры сдеру. Они мне еще заплатят за галифе.
Андрия поили общими силами. Гошка разжимал ножом челюсти, Северин наливал шнапс.
Тодось, опьянев, раздавал поместья:
— Андрий! Бери Данелевщину и строй винокурню. Гошка, забирай леса и луга, открывай конный завод.
— Что мне завод? Лучше бордельчик… Где моя молодая жизнь? А?!
Он бил себя в грудь, по щекам ручьем катились слезы.
Северин курил, краем уха слушал пьяную болтовню. Отуманенные шнапсом глаза его были печальны.
8
Род Шамраев начал множиться и обживать степной край давно. Шамраев расплодилось немало. Терлись они и в Киеве, и в Петербурге, а тут — тарарах — революция разогнала их по заграницам. Удержался лишь Куприян Шамрай, и то потому, что служил в красной коннице. Воротясь с гражданской войны, он поселился в родных местах, получил от советской власти надел, отгрохал домище на восемь комнат и принялся хозяйствовать. Хлебопашество шло хорошо: на двух косилках сидели батраки, работавшие не за деньги, а за харчи, прибыль от хозяйства тщательно упрятывалась в сундуки. К тому же Куприян понимал, что машины приносят больше пользы, чем живая сила, и, не теряя времени даром, старался завести в своем хозяйстве как можно больше машин.