Доходы так росли, что Куприян стал настоящим кулаком, и в двадцать девятом году его пришли раскулачивать. Было это зимним утром, когда за широкими и высокими окнами дома меж березами искрился снег, а из закопченных кирпичных труб в фарфоровое небо поднимался дым. Возле обледенелого желоба весело ржали откормленные холеные жеребцы, и звуки, издаваемые их могучими глотками, долго перекатывались по буеракам и ярам звонким эхом. Кони цокали по льду копытами, печатали подковами снег, носились по двору, екали селезенками и, вытянув шеи, трубили радостную весну своему хозяину.
Это лошадиное ржание поднимало его настроение, и за чаем он думал, что для Верного надо купить сбрую и перевести его в новый станок, потому что это конь выездной, а Черта наказывать — за лень и хитрость. Чаевничать Куприян любил в своей комнате, куда никто не имел права входить без его разрешения.
Сейчас на дворе мороз, конские подковы примерзают ко льду, а в доме тепло, можно и подремать. Куприян ложится на диван, с минуту сонно глядит на пузатую чашку с остатками чая, стоящую на столе, и закрывает глаза. Внезапно пробуждается от шума, слышит конский топот, тревожное ржание и скрип снега под чьими-то ногами. Потом слышит, как кто-то, рыдая, бежит по коридору: жена. Она стучится в двери, что-то лепечет. Голос у нее испуганный, растерянный. Куприян бросается к широкому окну. Во дворе полно чужих людей. Они ловят его лошадей, тащат инвентарь. Некоторое время он стоит, вцепясь онемевшими пальцами в оконную раму, потом срывает со стены дробовик и в одной рубашке выбегает на крыльцо. Снег ослепляет его — в глазах черно. Он прыгает с крыльца во двор и, бледный, растрепанный, бежит. Толпа, ахнув, раскалывается. Гнат Рева, в длинной кавалерийской шинели, стоит, крепко упираясь блестящими хромовыми сапогами в снег, в руке зажат револьвер.
«Б-бах-ба-бах»,— разносится по двору. Пули взрывают снег.
— Ни с места, гад! — кричит Рева, тыча Куприяну револьвером в зубы.— Руки назад, вперед марш! — и выводит его со двора, сгорбленного, дрожащего и бессильного.
Жена, уже в воротах, набрасывает на мужа дубленый кожух и шапку. В эту минуту выкатывается за ворота меньшой сын Тадик.
— Куда? Тату! Куда? — кричит он, цепляясь за рукава кожуха.
Этой же ночью Куприяна с семейством бросили в вагон и повезли в Сибирь.
Всю дорогу Куприян лежал под кожухом, ничего не ел, не пил и так ослаб, что его поднимали под руки. Тадик хныкал в уголке. Однажды ночью, когда поезд стоял среди снежной пустыни и часовые, наглухо задраив двери вагонов, пошли погреться, отец позвал Тадика и, высунув из-под кожуха обрюзгшее лицо, сказал: «Я долго не протяну, а ты, если останешься в живых, не забудь, кто меня в могилу вогнал!» На одной станции часовые выпустили старуху и Тадика — пройтись у вагона. Внизу — косогор, заметенный снегом, а дальше царство лесов, где человеку потеряться, что иголке в сене. Мать, став на колени, била поклоны снежной пустыне. Глядь — нет Тадика: покатился в белую пропасть черным клубочком, только снег следом завихрился. Поднялся на ноги, помахал шапкой из снежной бездны, да и пропал в ней навсегда. Часовые побранили мать, но особенно не докучали, и один из них, постарше, сказал:
— Не реви, старуха, все равно твоего мальчонку на сортировочной отобрали бы и в детский дом определили.
Нет, в детский дом Тадик не попал. Он долго блуждал по тайге, пока его, обмороженного и ослабевшего, не подобрали охотники. Отпоили горячим чаем, завернули в собачьи шкуры и повезли в поселок. Весной он отошел, и его стали брать на охоту. Тадик изучил повадки зверей, умел их свежевать и мастерски снимать шкуру, метко стрелял. Он был замкнутый: никто никогда не слыхал от него жалоб на суровую судьбу, на тяжелую жизнь, никому он не рассказывал о своих родителях. Одно только ясно подметили охотники — его необыкновенную жестокость. В пятнадцать лет он был сильным, ловким, хитрым, и охотники побаивались его.