— Э, еще не перевелся наш род,— шепчет Тадик.— Вот еще один пришел праведный суд творить.
Глаза его затуманиваются, пальцы сжимаются в кулаки: все уничтожено, разорено, разграблено. Нет добра. Прахом пошло. Стоят одни каменные стены, да и там, верно, немцы хозяйничают.
«Ничего, придет и мой час. Еще моя звезда с неба не сорвалась».
А вон ставок. В нем когда-то водились караси и так смачно пахли на сковороде, когда, бывало, мать изжарит их и поставит на круглый стол. Батько вытрет усы, подмигнет Тадику: «А ну, сынок, похрусти карасьим хвостиком, чтоб за тобой богатые невесты бегали».
Вокруг ставка — густым венком вербы. Уцелели. Только тогда они были тоненькие, стройные, а теперь толстые, кривые, в рыжих дуплах.
Тадик поднялся и пошел к полицаям.
— Что-то наш староста носом крутит. Может, мы службу плохо несем? — забеспокоился Гошка.
— С родным двором здоровался.
— У него хоть двор есть, а у нас с тобой что? — засмеялся Северин.
— Дадут и нам права, потому как отец и брат от советской власти погибли.
— Ну это такие пришли, что как дадут, так искры из глаз посыплются…
— Ты мели, да знай что,— резко оборвал его Андрий.
Первая жертва—двор Оксена Гамалеи.
Северин обогнал Тадика, распахнул калитку:
— Вы, пан староста, не спешите, тут я буду командовать. Старые счеты. Хозяин, понятно, рванул на восток, а семейка на месте, вот мы ее сейчас и пощупаем…
Северин вошел в хату. Олена стояла возле сундука, придерживая концы косынки: она как раз повязывалась и тревожно, исподлобья взглянула на Северина. Он сел на лавку и стал шарить глазами по углам. Усмехаясь, кивнул на фотографию Оксена:
— Он мне вроде кума был. Как встретит, так и жалуется: отчего, говорит, я не вздернул тебя на каком-нибудь сучке или не выселил со всем твоим Джмелиным кодлом в магаданские края. Теперь пришла коза до воза и сказала «ме-е-е».
Северин подскочил к сундуку, сбил прикладом замок и начал выбрасывать на середину хаты Оленино добро: юбки, белые кашемировые шали, сапожки, вышитые рубашки, плахты, пояски с кисточками, рулоны полотна, платки, рушники, девичьи бусы, спрятанные для дочки, завернутые в косынку ленты. В хате запахло залежавшейся одеждой и нафталином.
Олена прислонилась к спинке кровати. Голубые глаза ее стали цвета разведенной синьки. Девочка, вцепившись в материнскую юбку, кричала, а Сергийко стоял у дверей с насупленными бровями.
На самом дне сундука Северин нашел галифе Оксена с голубыми кантами, хромовые сапоги и бережно обсыпанную нафталином серую смушковую шапку. Не стыдясь ни Олены, ни детей, стал снимать с себя старую одежду и примерять новую. Сапоги были велики, но он тут же успокоил себя: «Перешью». Галифе, правда, немного длинноваты, но это не беда. Можно укоротить. Зато шапка — просто чудо. Будто тронутая инеем, она так и сверкала на солнце, так и переливалась, и когда Северин надел ее и подошел к висевшему на стене зеркалу, то сам себя не узнал. На него смотрел какой-то чужой парубок с такими разбойничьими глазами, что у Северина даже под ложечкой захолонуло. Шапка сидела на голове чертом, набекрень, а из-под нее — белые кудри, как сосновая стружка из-под фуганка. Еще б раздобыть вышитую сорочку — и тогда пускай кто заикнется, что Северин не казацкого рода,— он тому шею свернет.
Северин повертелся перед зеркалом, посвистел, поскрипел сапогами, взял винтовку на плечо:
— Ну, одежку добыли, а теперь возьмем еще жинку! Топай вперед, чего стыдишься? Или свою мироносицу под батоги боишься класть?
Он грубо схватил Олену за плечи и толкнул к дверям. Она ударилась головой о косяк, тихо охнула. Потом шагнула к детям, молчаливая, строгая, и, нагнувшись, поцеловала девочку в лобик, а Сергийка погладила по голове, сняла фотографию Оксена, протерла рукавом и взглянула на него: он смотрел на Олену черными глазами из-под буденовки и будто спрашивал: «Тяжко тебе?» — «Тяжко, Оксеночку, очень тяжко. Не знаю, выдержу ли».— «А ты верь в наше счастье — и выдержишь».— «Да уж изо всех сил постараюсь. Буду крепиться».