После его отъезда каратели тоже ушли со двора. Все были довольны, один Гошка плелся понурив голову. Тадик терпеливо объяснял:
— Тебе дали по сопатке за дело, и ты не обижайся, а еще спасибо скажи. Кто же появляется перед офицером в таком виде. Да у них знаешь какая дисциплина? У них за это в карцер сажают. Это тебе еще повезло…
— А на меня так глянул,— ну, думаю, съест, а он прошел мимо и ничего не сказал. На мне хоть и вышитая рубашка, а пуговицы все застегнуты. Я порядок знаю,— хвалился Андрий.
— А ту кобылку в комендатуру взяли. Как бы, хлопцы, нам за нее не влетело.
— А при чем тут мы? Совпартактив, значит — убивай. За это никто ничего не скажет. И вообще, что за паника. Басмачи, вперед, на Бухару! — Тадик потряс термосом, в котором булькал самогон.
Придя в себя, Олена некоторое время лежала, не поднимая головы и ожидая новых ударов. Но ударов не было. Тогда она осторожно подняла голову, стала осматриваться. Сперва перед ее глазами висела мелкая сетка, которая застилала все, как в предрассветном тумане. Потом сетка начала рассеиваться. Олена села, оперлась руками о землю и уже ясно увидела пустой двор. Хотела подняться на ноги, но сильно болела спина. На четвереньках она поползла к колодцу.
Держась за бревна, поднялась и, налегая грудью на корыто, потянулась губами к воде.
Губы запеклись и не раскрывались. Она долго отмачивала их в воде. Пила жадно, не переводя дыхания. Потом опустила голову в корыто и долго стояла на четвереньках, чувствуя, как кровь отливает от головы и становится немного легче. Отцепив ведро, шатаясь, побрела к Насте. Та долго смотрела на Олену, силясь что-то сказать, но язык почернел и распух, и она не могла им пошевелить. Из горла вместо слов вырывалось клокотанье. Олена набрала пригоршню воды и поднесла Насте, чтобы она напилась. Настя отхлебнула два глотка и глазами показала на хату.
Олена направилась к дому.
Двери были открыты настежь. Пахло мукой и спелыми яблоками; посреди сеней валялась опрокинутая кадка с грушами — они раскатились по полу. Несколько груш были раздавлены, и по ним ползали желтые осы. Олена заглянула в горницу, и то, что она увидела, было самым страшным из всего, что ей случилось увидеть за всю свою жизнь, оно полоснуло ее по груди, как лезвием бритвы, и она замерла в дверях. На железной кроватке, стоявшей под окном, лежала Настина дочка, девочка лет пятнадцати, распятая как на кресте. Руки привязаны к передней спинке кровати, ноги — к задней. Она еще слегка подергивала ножками, и, когда вошла Олена, у нее хватило сил поднять головку. Олена подбежала к кровати. Красивые голубые, как у матери, глаза девочки стекленели, лицо почернело от удушья, во рту торчала тряпичная затычка.
Олена вырвала теплую тряпку изо рта. Девочка задышала, судорожно заглатывая воздух. Олена отвязала руки и ноги, принесла свежей воды и прикрыла одеялом тело ребенка. Уже не будет купать ее ласковая мать в любистке, не будет мыть головку настоем ромашки, потому что и сама лежит в саду под деревом и тихо умирает.
Лицо девочки порозовело, но она была еще так слаба, что не могла говорить и лежала с закрытыми глазами. Долго сидела над ней Олена, подперев рукой щеку. Потом окинула взглядом хату и, увидев над столом портрет Гната, упала перед ним на колени:
— Оксен! Гнат! Где вы? Бейтесь же насмерть! — и рухнула на постель, обняв тело девочки.
9
Когда разбитыми дорогами брели бойцы, когда над полями носились немецкие самолеты и строчили из пулеметов и по людям, и по скотине, когда перепуганные люди не выходили не только со двора, но даже из хаты, Онька тарахтел возом, как цыган-конокрад. Где только черти его не носили! С Чупаховского завода привез куль сахару, хоть и подгоревшего: «Придет зима — можно чаю выпить!» Из Зинькова, из разбитых магазинов, припер три мешка соли и пять хомутов, так как хорошо знал, что в войну хомута не достанешь. Был у него инвентарь: два плуга, три бороны, маленькая веялка, которую он приволок с полевого ступкинского стана. Ульяна всякий раз, когда он привозил во двор какое-нибудь добро, отчитывала его, молила, чтобы перестал ездить по ночам, потому что всадят ему пулю меж лопаток, так он и окочурится на вонючих хомутах где-нибудь в глухой степи. Но Онька не обращал на нее внимания. Известное дело — баба черного пенька боится, а он ведь хозяин, и грех ему не брать того, что само в руки плывет.