И он копал тайники, прятал, засыпал, замазывал глиной под печью, на чердаке, в сарае, в клуне. Усадьба трещала от награбленного добра, а Оньке все было мало. Он, верно, таскал бы и дальше, да не раскусил еще, что за власть пришла в село: равнодушна она к кражам или, может, сурова? Значит, нужно подождать, присмотреться. И Онька притаился. Никто к нему не заглядывал, и он ни к кому. Разве что Гаврило заходил попросить молока для детей. Ронял два-три слова и, хмурый, неразговорчивый, шел к своему плетню.
Он знал обо всех отцовских проделках, осуждал его жадность и все больше отдалялся от него. Видел, какие страдания переживает народ, и понимал, что они будут еще страшнее. Все мысли его были по ту сторону фронта, где сражались не на жизнь, а на смерть.
Вначале, когда фронт откатился недалеко и грохот боев долетал порой до села, он ждал своих с часу на час, со дня на день. В нем еще теплилась надежда. Но когда все затихло, он понял, что это надолго, и стал недоверчивым и замкнутым. Ни с кем не общался, ни к кому не ходил. Даже с женой редко вступал в разговор. Единственным человеком, с которым он мог делиться своими мыслями, была мать, и они понимали друг друга с полуслова.
Об отце они почти не говорили. Только один раз Гаврило сказал:
— Что ж это делается, мамо, ведь люди все видят. А когда вернутся наши, что они скажут? Хоть бы вы ему втемяшили, что рука берет, а голова в ответе.
— Ему хоть кол на голове теши — не уймется.
— Выходит, из-за него перед людьми нам краснеть? Срамиться?
— А что поделаешь? Мало я его уговаривала? Видно, горбатого могила исправит… У меня вон за сынов душа болит, ни днем ни ночью тоска не отпускает.
Онька видел, что домашние на него гневаются, но так рад был своим припрятанным сокровищам, что каждая жилочка пела в нем.
«Заживу. Вот теперь заживу,— говорил он себе.— Ничего, еще ручку поцелуете, как надену синюю чумарку и в тарантасе вас помчу. Гаврило с женой и детьми позади сядут, а мы со старухой — впереди. Нно-о! Фьюить! А они летят как птицы, только в глазах мелькает. А люди оглядываются и спрашивают: «Кто же это такой поехал? Видать, сахарозаводчик?» — «Вот еще выдумали, да ведь это Осип Вихорь подался на хутора в гости к родичам». Вот как будет! Так что нечего морды воротить, лучше покоритесь мне добром, коли хотите, чтобы я вас в люди вывел…»
Как ни радовался Онька своим мыслям, как ни заигрывал с тем щегленком, что так и высвистывал у него в груди, а радости в жизни не было. Недаром говорят: кто беден да честен, тот и на голой земле выспится, а ворюге и на перинах жестко спать.
Не давало ему это добро ни покоя, ни роздыха. С утра до вечера топтался во дворе, а работе все не было конца. То коров кормил, то коней, то наведывался к свиньям, то следил за припасами, чтобы Ульяна, чего доброго, лишнего не передала, то, прячась, как вор, шел в чулан, принюхивался, нет ли какой порчи.
Особенно берег кожи на подошву и хром, которые оставил Федот. Не дай бог, сопреют, тогда хоть головой об стену бейся. Кто их тогда купит? Вот стукнет зима, нужны будут сапоги, а где их возьмешь? Тут он и выложит свои кожи да на новые денежки спустит, вот и барыш в кармане!
От хлопот и вечных волнений Онька высох, как ивовый корень, шаг у него стал легкий, бородка вертелась, как утиный хвост, а глаза так и блестели, так и шныряли по сторонам, как у хитрого портняжки.
Трудней всего приходилось ночью. На дворе темно, страшно, осенний дождь хлещет как из бочки, под сараем словно кто-то стоит, притаившись, а проклятый пес и не гавкнет. Онька натягивает свитку, берет в сенях топор, шлепает по грязи. Нет никого. Это Ульяна вчера конопли у сарая понатыкала, вот и кажется, будто кто-то притаился. Замок надежный, винтовой, не должны бы забраться. А все ж, кто его знает. Нужно следить. Онька через замочную скважину вдыхает пропахший конской мочой воздух, причмокивает губами: тут лошадки — отзываются, хозяина узнали.
Не меньше забот с коровой и телкой. С одной стороны, корму надо запасти, чтоб на зиму хватило, а с другой — немцы отбирают у крестьян скотину. Полсела уже ободрали как липку. И Онька засуетился: нужно спасать добро. Коней угнали в Беевы яры, крутые, глубокие, с чистой родниковой водой. Есть где пастись и воды напиться. А чтоб за конями глаз был, договорился с внучком Иванком: если станет присматривать за лошадьми, получит дорогую забавку. Так что кони пристроены. А с коровами так. Телка останется дома. Заберут — шут с ней: молока не дает. А корову надо отвести на Голубев хутор к родичам. Хутор в лесах да болотах, вокруг дремучие заросли, осока, дороги глухие, путаные, зарядят дожди — ни пройти ни проехать. Немцы туда носа не сунут. Там коровка и побудет. А за то, что прокормят, отблагодарит. «Может, переда на сапоги дам, а может… Одним словом, там видно будет»,— размышлял Онька, собираясь в дорогу.