— Пилип!
— Что?
— Куда это ты своего бычка выпустил?
— Пастись пошел,— отвечает тот тихим баском.
— Куда? К Варьке или к Марийке?
— У них обеих трава хороша…
— Варька! Ты не встречала Пилипова бычка?
— Налыгачом скрутила да к воротам прибила,— озорно играет глазами языкастая Варька и лезет себе за пазуху, где спрятаны семечки. Пилип подходит и тоже запускает туда руку. Варька не противится, только осуждающе глядит на его широкую, как корыто, ладонь, полную семечек:
— Ого! С чужого закрома брать не дурак.
— Не обеднеешь,— гудит Пилип и идет к хлопцам.
Смех, крик, шум, как на ярмарке. Слева молодухи и пожилые женщины. Лица раскраснелись, глаза молнии мечут, языки как бритвы.
— Чего держите? Начинайте! Дел много.
— Борщ не доварила. В хате все кувырком. Верно, и в печи погасло.
— Артем! Беги домой, я теленка забыла отлучить.
Там, где мужики, тучей стоит дым, белого света не видно. У них — свой разговор.
— Купил поросенка, да боюсь, не прогадал ли.
— Сколько же?
— Одну с четвертью.
— Ну и как?
— Ест больно много.
— А моя заболела, хоть к ветеринару веди.
— Жена?
— Стал бы я с ней возиться! Корова.
К ним подходит живой, как ветряная мельница, мужичок. Рукавом полотняной рубахи вытирает вспотевшее лицо, вертит головой во все стороны, как загнанный заяц.
— Собирайте, братцы, добро в мешки. Гонят в Трояновку.
— Не имеют такого права. Живем где хотим.
— Эге! Станут они тебя спрашивать.
— Отцы наши тут жили, деды, а теперь за ветром вейся! Ничего себе придумали!
— Да пропади оно пропадом! Чего жалеете? В этой глухомани уже волками стали.
— Тебе хорошо: жену на подводу посадил, да и дело с концом. А у меня дети.
— Тсс. Начинают.
Гнат уже стоял на возу, мял в руках шапку и поблескивал золотым зубом.
— Давай, только недолго,— шепнул ему снизу Оксен.— А то я тебя знаю: тянешь, как невод из моря.
Гнат выглядел внушительно.
— Товарищи колхозники! — начинает он среди общей тишины и замолкает. Лицо его сморщилось, он с трудом подбирает нужные слова.— А также трудовая интеллигенция,— наконец добавляет он.— Приближается праздник— день Первого мая. И мы, товарищи, взяли обязательства как по надою, так и по полевым работам. И мы это обязательство выполним. Уже сегодня яиц по сельсовету сдано на сто двадцать процентов, и тут большую роль сыграл актив.
В задних рядах, где стоят парубки, пробежал легкий смешок. Оксен толкнул Гната кнутовищем в ногу:
— Говори по сути! Чего зря болтаешь?
Гнат удивленно глянул вниз на Оксена, потоптался на подводе.
— Теперь, товарищи, относительно шкуры. Ферма у нас была слабая, породистых коров не было, а теперь в колхозе новый завфермой, он это дело повернул. Шкуру сдаем регулярно, мясо тоже. Но этого мало, товарищи! Мы должны идти вперед. А как же мы будем идти, если вы живете на хуторе и не принимаете никакого участия в общественной жизни села? Да вы знаете, как вы живете? Вы, знаешь-понимаешь, живете, как дикари…
— А ты чего приехал к нам, если мы дикари?!
Толпа зашумела, задвигалась, задние напирали на передних, и живая волна людских тел все яростнее накатывалась на подводы. Гнат не знал, что делать, и только махал кубанкой. Оксен, видя, что дела плохи, вскочил на воз.
— А ну! — крикнул он так, что на шее налились жилы. Лицо его стало бледным и решительным.— Чего глотку дерете?
Толпа отхлынула.
— Мы приехали переселять хутор. А вы подумайте как следует и сами поймете, что это делается для вашей же пользы.
Наступила тишина. Оксен понял, что теперь нельзя терять ни секунды, оглянулся и встретился взглядом с Сергием. Тот, верно, смекнул, в чем дело, и, работая локтями, стал пробиваться между людьми. Вбежав в первый двор, он скинул сапоги и ловко, как кошка, полез на дерево, росшее возле хаты.
Люди, затаив дыхание, удивленно смотрели на него. Добравшись до толстой ветки, Сергий схватился за нее руками, раскачался и, изогнувшись, прыгнул на крышу хаты. И тут же стал разбирать ее. Люди все еще не могли опомниться. Вдруг плотина прорвалась, и толпа хлынула на подворье. На площади остался только один Гнат. Оксен сказал трояновцам, чтобы разбирали другие хаты, но не больше трех.