— Перевезем эти, а потом за другие возьмемся,— кинул он на ходу.
— Как? — удивился Гнат, который уже немного пришел в себя.— Мне сегодня нужно сообщить в район… Ты, знаешь-понимаешь, мне мероприятия не срывай. Хлопцы, сейчас же езжайте по всему хутору, и чтоб к вечеру все хаты были разобраны. Людей с имуществом перевозите в Трояновку, там их встретит секретарь со списком и объяснит, кого куда поселить.
— Разве мы за день всех перевезем? — усомнился шустрый маниловец.— У них же и свиньи, и коровы…
— Свиней пускай гонят пешим порядком,— распорядился Гнат.
Оксен взял его за локоть, зло повел глазами:
— Ты что? Совсем с ума спятил? Когда же это свинья до Трояновки добредет? Ведь на ней после пятнадцати километров одна щетина останется. А сало на дорогу с потом вытечет! Нет, ты, Гнат, в это дело не вмешивайся. Давай назначим кого-нибудь из хуторских мужиков старшим по переселению, пускай он и распоряжается. А ты только завалишь все. Тут как по канату ходить нужно, а ты бьешь напропалую. Так не только ногу, но и голову оторвать могут. Сам видишь — хуторяне огнем дышат.
— Что? Ты хочешь, чтобы я такое дело поручил какому-то хуторянину?! Никогда этому не бывать! Поезжай в село! Операцию я буду проводить лично.
На подворье тем временем кипело и бурлило, женщины кричали, грозили Сергию кулаками, а он спокойно ходил по крыше, как аист, и занимался своим делом. Хозяйка бегала с дручком вокруг хаты, выбрасывала из-под стрехи воробьиные гнезда, а до Сергия достать не могла. Следом за ней ходил огненно-рыжий кот и, учуяв воробьиный дух, мяукал так, точно с него сдирали шкуру.
— Вот послушайте, тетечка,— говорил Сергий.— Обживетесь на новом месте, так еще и в гости позовете.
— Пусть тебя черная яма позовет!
Толпа еще немного пошумела, потопталась и, видя, что уже ничего не сделаешь, медленно стала расходиться.
— Что ж, как ни крути ни верти, а переселяться придется.
— Хоть бы усадьбу дали такую, как нужно.
— Мне бы у реки, чтобы уток развести.
За несколько минут двор опустел. Одна лишь детвора с удивлением и радостью глядела, как разбирают хаты. Трояновцы, хрипковцы, маниловцы, залужане, видя, что хуторяне утихомирились, делали свое дело спокойно, серьезно, по-хозяйски. Каждый из них сам был хозяин и понимал, что перевезти хату с места на место — дело не простое. Поэтому хаты разбирали старательно и бережно, чтобы не испортить ни дверей, ни оконных рам, это стоит денег, а их нелегко заработать. Старались также хорошо уложить вещи на подводы: вилы, грабли, лопата, топор, ящик с гвоздями, брус, ведро, прялка, моталка, веретено, брыль, старая свитка, пила, кадка с квасом — все увязывали, обматывали, чтобы дорогой не бренчало, не разъехалось, не расплескалось, не разбилось. Хуторяне, видя это, уже не роптали и стали помогать. Нагруженные подводы, не задерживаясь, двигались в Трояновку, и за каждой следовал хозяин, гадая, какую же ему выделят усадьбу.
В полдень солнце припекло так, что в степи, за сторожевым курганом, заструилось марево, словно там, на горизонте, пастухи варили кулеш в огромном котле и пар от него стелился над землей. Небо было высокое, ослепительно голубое, без единой тучки. Из степи долетал в хутор теплый дух распаренной земли, смешанный с пряным запахом прошлогодней полыни. За хлевом или за кучей навоза земля была черной от утренней росы и курилась так, словно ее только что полили крутым кипятком; от лошадей валил пар; петухи, почуяв весеннее раздолье, в ревнивой злобе расклевывали друг другу алые гребни, потом взлетали на плетни и, истекая кровью, посылали солнцу боевой клич; скотина бродила по выгону, пощипывая свежую травку, и зеленый сок пачкал морды и копыта.
Люди работали в одних рубахах, влажных от пота, пилы и топоры ярко горели на солнце и слепили глаза.
Тимко разбирал хату вместе с Охримом и двумя залужанами. Их хозяин — молчаливый, огромный человек, заросший по самые глаза черной бородой. Плечи у него были широкие, руки длинные. За все время он ни с кем не перемолвился словом, взяв топор, пошел в сарайчик и что-то там стучал, клепал, гремел и больше во дворе не показывался. Семья его состояла из жены и дочери. Жена казалась забитой, у нее было болезненно-желтое лицо, испуганные, лихорадочно блестевшие глаза. Она, наверно, на второй день после свадьбы целиком подчинилась мужу, которого, по всему видно, боялась и старалась во всем ему угодить. Дочка же, которую Тимко давно приметил, была настоящая степная красавица с черными, как у отца, глазами и гордым, умытым любистком лицом царевны. Щеки ее так и полыхают румянцем и, верно, пахнут розами. Ходит она быстро, легко, голову держит прямо,— поставь кувшин с водой — капельки не прольет, при встрече с Тимком отворачивается и прикрывает глаза длинными ресницами.