Тимко все время следил за ней и сновал по двору, пытаясь встретиться с глазу на глаз и хоть обнять разок. Но она, видно, была девкой догадливой и ходила так, что их дорожки не скрещивались. Тимко знал многих хуторских девчат, которые часто, особенно зимой, приходили в Трояновку целой гурьбой, чтобы купить в магазине всякой всячины: керосину, мыла, спичек, соли. Все они были грудастые, сильные, с диковатыми глазами, с густым вишневым румянцем на щеках. Накупив товара, шли к себе на хутор, высоко подняв головы, равнодушные, холодно-презрительные к любопытным, восторженным взглядам трояновских парубков. Но этой дивчины среди них Тимко никогда не видел, и она все больше и больше влекла его. Он поворачивал к ней голову, как подсолнух к солнцу, так что забывал о работе, даже Охрим заметил это и дал ему нагоняй.
— Такое дело ни к черту не годится! — ругался он.— Тут сорочку хоть выкручивай, а на тебе ни росиночки. Ты что, меня дураком считаешь?
— А тебе что! Знай свое дело.
— Вот расскажу Гнату, как ты работаешь.
Тимко молча взвалил на плечи несколько жердей и, пружиня ногами, понес их к подводе. В это время молодая хозяйка прошла по двору. Черная, блестящая коса ее тяжело лежала на спине. Дивчина вошла в погребок, потом выглянула из дверей и помахала ему рукой. Тимко бросил жерди и, воровато оглянувшись, направился к погребку.
— Что тебе? — спросил он, подходя.
— Помоги кадку с капустой вытащить.
Дивчина стояла на лестнице, смуглыми руками держась за перекладину.
— Ну? Чего уставился?
Тимко следом за ней полез в погреб. Там было влажно и темно. Он споткнулся и налетел на девушку грудью.
— Сумасшедший! — оттолкнула она его.
— Темно, ничего не вижу.
— Иди сюда. В угол.
Она взяла его за рукав и потянула куда-то, точно в нору. Вдвоем они нащупали кадку, стали тащить ее к лестнице, тяжело дыша. В темноте Тимко видел, как блестят ее глаза, слышал, как она дышит, она была совсем близко, и он протянул руки, чтобы обнять ее. Девушка спокойно, даже брезгливо отвела его руку:
— Небось у самого в селе дивчина, а ко мне лезешь?
— Ну и что?
— А то, что грех.
— Что грешно, то и смешно. Как тебя зовут?
— В добрый час молвить, в худой помолчать.
— Чего с хуторскими девчатами к нам в село никогда не приходишь?
— А чего ходить? Ты лучше вверх полезай, кадку тащи.
Тимко снова протянул к ней руки.
— Перестань, а то отца позову.
Тимко крепко обнял ее, обдавая горячим дыханием.
— Тато! — закричала девушка.
— Да брось ты ее, сама не вытащишь! — послышался сверху женский голос, и в подвале сразу потемнело: кто-то стал в дверях.
Тимко метнулся в угол и притих, делая девушке знаки, чтобы молчала. Но она только горделиво повела головой и громко крикнула:
— Вытащу! У меня тут помощник есть.
— Где он, почему не вижу? — спросила мать и наклонилась над подвалом.
Тимко вышел из угла, глуповато усмехнулся.
— Ты что — трояновский?
— Угу!
— А чей будешь?
— Вихорев.
— Не Ульянин ли сынок?
— Он самый.
— Как же. Знаю. Мы с ней в девках гуляли вместе. Ну что ж, детки, вытаскивайте, да не надорвитесь, ведь кадка тяжелая,— посоветовала мать и побрела к хате.
Когда кадку подняли наверх, уселись на снопах соломы друг против друга. После прохладного погреба ветер словно обмывал теплой водой. Во дворе было тихо. За погребом ходила наседка с цыплятами, и было слышно, как она квохчет, роется в земле и шуршит соломой.
— Жаль оставлять хутор? — спросил Тимко, посмотрев дивчине в глаза.
— А тебе что до этого? Ты занимайся своим делом.
Она встала и, не сказав больше ни слова, пошла к хате.
После обеда мужики улеглись посреди двора на теплых от солнца бревнах и сразу же уснули. Один Тимко сидел у подводы, опершись спиной о колесо, и раздумывал над судьбой людей, которые сейчас уезжали с насиженных мест. «Где корень пустил, там и сердце оставил. Видно, не одному хутор будет сниться».
Из хлева, сладко жмурясь и облизывая губы, вышел Охрим. Постелив солому, он лег возле Тимка.
— Чего это ты облизываешься, будто после причастия? Воробьиных яиц объелся, что ли? — спросил Тимко.