— Ну и язык у тебя, хлопец, чисто помело! — буркнул Охрим и накрыл картузом лицо.
Тимко тоже лег и закрыл глаза, но не спал, чутко прислушиваясь к непривычному хуторскому шуму. Где-то надсадно, словно его режут, ревел теленок; на выгоне в пятнашки играла детвора, тоненькие детские голоса гулко бродили в пустых подворьях. «Вот кому все равно, им хоть на край света переселяйся»,— сквозь сладкую дремоту подумал Тимко и отодвинулся в тень. Он вдруг почувствовал, как с выгона потянуло спорышем: это тихий ветерок, пролетая над хутором, принес его аромат. От земли тоже пахло чем-то родным, милым с детства, и этот запах, эта тишина над хутором, тоскливый рев теленка, гулкие голоса детей — все было близким, знакомым и навевало сон; Тимко, лежа на животе, положил голову на руки и, впитывая дух теплой земли, незаметно уснул.
Он не знал, долго ли спал, или, может, несколько минут, как вдруг почувствовал, что кто-то тормошит его. Тимко поднял голову и удивленно заморгал глазами: перед ним стояла хозяйская дочь.
— Идем. Батько зовет…— сказала она и отвернулась.
У Тимка похолодело под ложечкой.
— Это по какому делу?
Дивчина не ответила и, гордо закинув голову, направилась к хате. «Верно, насчет сватанья?» — лезли Тимку веселые мысли в голову, когда он, шагая подворьем вслед за хуторянкой, пожирал глазами ее смуглую, в блестящих кудряшках шею. В сенях он ущипнул ее за бок, но она толкнула его так сердито и сильно, что хлопец пошатнулся, и быстро открыла перед ним дверь в хату.
— Здравствуйте! — с ходу поздоровался Тимко, остановившись у шкафа с посудой.
Отец сидел спиной к двери, мял в корыте какие-то шкурки. Он обернулся, дикими черными глазищами глянул на Тимка и, не ответив на приветствие, снова занялся делом. Хозяйка возилась у печки и тоже не обращала никакого внимания на хлопца. Дочка, позванивая монистом, мела косой земляной пол — укладывала пухлые в цветистых наволочках подушки в широкое рядно. «Что-то тут здорово паленым запахло»,— усмехнулся про себя Тимко и первый нарушил молчание:
— Что вы мне, дядько, сказать хотели?
Мужик лениво повернул воловью шею, исподлобья посмотрел на Тимка. «Такой из-под моста выскочит — не только деньги, и голову с картузом отдашь»,— подумал Тимко.
— Значит, вам, бродягам, мало, что из хаты под чистое небо выкуриваете, так еще и обкрадываете меня?
Черная борода его угрожающе задвигалась, с волосатых сильных обнаженных по локоть рук каплями стекала вода.
— Как обкрадываем? — удивился Тимко.
— Будто не знаешь? А бочонок с медом кто украл?
Тимко натянул картуз и метнулся к двери. Девушка кинулась ему наперерез. Он оттолкнул ее и выскочил во двор. В два прыжка очутился возле подводы, схватил спящего Охрима за грудки и рванул к себе. Тот замотал головой, вытаращил глаза.
— Где мед? — коротко спросил Тимко.
Охрим вытер рукавом слюну, захлопал ресницами:
— Какой мед?
Не выпуская Охрима из рук и не давая встать, Тимко поволок злодея к хлеву. Из хаты выскочил растрепанный хозяин, стал кричать, размахивая руками:
— Пусти его! Что ты делаешь? Пусти!
Но Тимко не слышал крика; тяжело дыша, тащил Охрима дальше. Лицо его налилось кровью, стало страшным. За отцом выбежала дочь и схватила Тимка за рукав, но он так глянул на нее, что она отшатнулась. Подбежали заспанные трояновцы, завопили: «Что вы, сбесились, что ли?!» — и стали растаскивать дерущихся. Тимко, с безумными глазами, вертелся, как вьюн, пытаясь вырваться из сильных мужичьих рук. Охрим стоял, зло усмехаясь, вытирая ладонью разбитую губу.
— Чего пристали, глупые? — промямлил он.— Ну, нашел бочонок меду, полакомился немножко.
Он пошел в хлев и принес оттуда завернутый в солому и разное тряпье бочонок,— видно, подготовил, чтоб везти в Трояновку. Хозяин взял бочонок и сказал так, словно извинился за Охрима:
— Если б хоть попросил, а то…— и, не договорив, направился к хате.
Трояновцы тоже разошлись, не глядя друг на друга и не разговаривая между собой.
Вечером, когда нагруженные подводы двинулись в путь, хуторская красавица догнала Тимка за выгоном, сунула ему в руку что-то твердое в чистой тряпочке, опустив глаза, сказала:
— Приедешь еще?
— Не знаю. Если пошлют — приеду.
— К своей дивчине рвешься?
— А хоть бы и так…
Она круто повернулась и, свесив голову набок, пошла обратно. Тимко побежал догонять свою подводу. Догнав, он оглянулся. Степная красавица стояла на дороге еще с какой-то хуторской девушкой и что-то говорила ей. Спустя некоторое время они громко засмеялись и медленно побрели к хутору. А потом, сколько Тимко ни оборачивался, ни одна из них не посмотрела в его сторону. Они говорили о чем-то своем, и какое им было дело до него? «Вот и пойми этих девчат,— горько думал Тимко.— То листочком припадет, то бурлит ключом. Верно, они только для того и родились на свет божий, чтоб свой характер паскудный показывать».