— Мы люди военные. Это нам неизвестно. Я только знаю, что с Германией у нас в ближайшее время ничего плохого не будет. У нас с ней договор о ненападении.
— Ох, не верь этим германам! Они такие, что в ногах ползают, а за пятки хватают.
— Мы этого не боимся. Если кто затронет — будем бить врага до победы.
— А не будет так, как в японскую?
— Нет! Не будет! У нас — техника, авиация, флот. Мы — самая могучая страна в мире.
— Ну что ж, ребяточки, поговорили малость — и по домам пора,— впервые за вечер промолвил Бовдюг.— Федот с дороги, ему отдохнуть надо. Кузя и до утра не переслушаешь.
Когда вышли за ворота, Бовдюг набросился на Кузьку:
— Ты догавкаешься! Ну за каким чертом ты в политику лезешь? Спроси, почем на базаре сало,— и сиди себе, молчи. Так нет! Объясни ему, куда хлеб девается, почему мануфактуры не хватает. Какое твое дело?
— Интересно. Бож-же мой, как интересно! Погляди в окно — и то сколько увидишь. А как поездить, да посмотреть, да с умными людьми поговорить… Сколько человеку разума прибавится!
— А на что тебе этот разум сдался? Дураку легче на свете жить.
— Э, не говори! Не говори! Человек на то и родится, чтобы весь свой век ума набираться…
Все разошлись, но Федот и Онька долго не ложились спать. Онька жалобно рассказывал сыну, как обижает его Тимко, как «этот байстрюк» чуть не разрубил ему лопатой голову.
На другой день завтракали богато, по-семейному. Федот с Юлей сидели на почетном месте, мать постлала им на колени новый вышитый рушник, чтобы не закапали сметаной праздничную одежду. Даже Онька тщательно вымыл с мылом руки и надел чистую рубашку. Гаврило, красный, как перец, сияющий и добродушный, все усмехался и не знал, куда девать свои здоровенные мозолистые руки, на которые с опаской поглядывала Юля. Гаврило сидел как раз напротив нее и гостеприимно приговаривал:
— Может, вам сметанки подлить или коржиков подать?
А когда он, громадный и неуклюжий, тянулся за коржиками или сметаной, со стола обязательно что-нибудь падало — ложка, кусок хлеба или объеденная куриная косточка.
— Сиди уж. Без тебя подадут,— улыбаясь, говорила мать, радуясь, что наконец-то они собрались за одним столом, как примерная семья, и беседуют дружно и мирно. Как мать и хозяйка дома, она не садилась за стол, а подавала кушанья, хотя их уже некуда было ставить. На Ульяне — сборчатая юбка в горошек, синяя кофточка, белый платочек, лицо румяное, как у девушки. Не ходит, а плавает лебедью. Выпила с детьми чарочку — и хоть песни пой. Нежность теплой волной захлестывает сердце матери, как вода калину, счастливой слезой туманит глаза: ведь всех выкормила, вынянчила, уму-разуму научила. Слава богу, все живы и здоровы, как же сдержать свою радость, как не крикнуть ташанской чайкой: «Сыны мои, соколята, только вами я и богата!» Она и запела бы сейчас, да стыдится невестки, еще скажет — спятила мать на старости лет.
Онька сидит с краю и, когда набирает ложкой сметану, таращит глаза, будто хочет выловить какое-нибудь сокровище. Ест он, громко чавкая, борода и усы у него в сметане.
— Ты бы поаккуратнее, старый…
— А что?
— Сметана по бороде течет.
— А это ничего,— и он вытирает бороду ладонью.
К Ульяне тихими цыплятами жмутся внуки— белобрысый мальчуган лет десяти, уже пастушок, и толстощекая девчурка лет четырех. Внучка улыбается, как Гаврило; под носом у нее все время непорядок, и бабка вытирает ей личико фартуком, гладит по головке: умница, мол, хорошая. Ванько ест по-хозяйски, подставляя под ложку кусочек хлеба — так его бабушка учила,— а девчурка сметану проливает на платье и все время испуганно поглядывает на чужую тетю в красном углу.
После вареников со сметаной подается кисель.
— Семейка у вас большая,— шуршит зеленым шелковым платьем Юля,— отец и мать молодцы, постарались.
Федот глядит на нее укоризненно: этого не следует говорить при родителях, но Юля не понимает его взгляда и улыбается Тимку.
— Разве это семья? — спешит на выручку Гаврило.— Вот у Гордия Кошары — семья. Как сядут за стол обедать, курице некуда голову просунуть. У отца в руках ложка деревянная, только кто из ребят чавкнет или засмеется — трах ложкой по голове. И сразу станет тихо. Даже слышно, как мухи под потолком жужжат.
Тимко прыснул в рукав, но рассмешили его не слова Гаврилы, а выражение на лице Юли, слушавшей этот рассказ. Вдруг Гаврило стукнул Тимка ложкой по лбу и сказал, подражая Гордию Кошаре: