— А ты сиди, чертов хлопец, не крутись за столом.
Все рассмеялись. Федот налил себе полстакана самогона, выпил и нахмурил тонкие брови.
— Его не ложкой надо бить, а дрючком,— сказал он и бросил на Тимка осуждающий острый взгляд.
— За что же мне такая честь?
— Сам знаешь.
— Что-то не пойму. Может, растолкуешь?
— Растолковать? — Федот вдруг вскочил из-за стола и хлестнул Тимка по щеке.
Тимко дико сверкнул глазами, перегнувшись через стол, схватил брата за ворот, рванул к себе, не дав опомниться, стащил с места и поволок к двери. На нем треснула рубашка и, как горох, брызнули на пол пуговицы. Испуганно заплакали дети.
— Разойдись! — закричал Гаврило.— Разойдись!
Он бросился между братьев, растащил их в разные стороны. Тимка выволок за дверь.
— Ишь, что придумали, вражьи дети,— тяжело дышал Гаврило, поглядывая то на одного, то на другого налитыми кровью глазами.
— Попадешься ты мне в другой раз, чахотка чертова,— грозил со двора Тимко, ощупывая разбитое ухо, из которого тоненькой струйкой текла кровь.
— Ну ты доиграешься,— грозно глянул на него Гаврило.
Тимко постоял среди двора, осмотрел себя. Оказалось, что на рубашке пуговиц как не бывало, а рукав разодран от плеча до локтя. «Ничего, когда-нибудь я тебе все припомню»,— погрозил он на окна и пошел огородами к яру. Там было тихо, спокойно. Из лощины веяло прохладой, чуть слышно журчал ручей с чистой родниковой водой. Тимко подошел к ручью, умылся и долго смачивал водой разбитое ухо, из которого все еще сочилась кровь, потом уселся под кустом дикого терна.
— Я тебе покажу,— бормотал он.— Думаешь, нацепил кубики на петлицы, так будешь ездить на мне, как раньше? Хватит уже. Отъездился.
Он сидел обиженный, одинокий и думал о том, что, кроме матери и Гаврилы, все его ненавидят. Мысли, одна другой мучительнее, терзали его, и он, чтобы разобраться в них, стал вспоминать свое детство.
…Однажды зимой приехал с базара отец. Вошел в хату, закутанный по самые уши в башлык, белый от снега, как привидение. На усах сосульки, из-под них, как из трубы, валил пар. Бросил детям на печь мешок, в котором что-то загремело. Тимко с Федотом кинулись развязывать мешок, толкаясь, как поросята у корыта, старались поскорее заглянуть в него. Там были новенькие сапоги. Начали вырывать их друг у друга. Отец, услышав спор, сердито крикнул, что сапоги для Федота, потому что он старший.
«Ага! Мне купили сапожки, а не тебе. Что, съел?» — издевался Федот, показывая желтые зубы.
Тимко тогда заплакал, не понимая, почему сапожки отдали Федоту, а не ему: он ведь слушался отца и смирно сидел на печи.
В тот же вечер мать, лаская Тимка перед сном, называла его «милый сынок-соколик», целовала в голову и обещала, что сама купит ему сапожки, да еще лучше, чем у Федотки,— эти черные, а у Тимка будут красные, как у деда из сказки, что «стоїть на воротях у червоних чоботях, ще й люльку курить». Тимко успокоился и полез на печь спать, но еще долго перед его глазами стояли сапожки Федота, и он даже чувствовал запах холодной блестящей кожи…
Вспомнил Тимко и то время, когда был подростком и отец хотел как можно скорее избавиться от него, чтобы не сидел на шее. Федота отдал учиться, а Тимка — нет, хоть он был способнее брата; вспоминал страшные, темные осенние ночи, когда за стеной завывал ветер и холодная мокрая мгла лезла в окна. На дворе что-то всхлипывало, и маленькому Тимку казалось, что это плачет сиротка и просится погреться и переночевать. Утром он поднимался с третьими петухами, подходил к матери, топившей печь, и рассказывал ей, что ночью кто-то плакал под окном,— пусть она не спит так крепко и пустит сиротку на печь погреться… «Хорошо, сыночек, хорошо»,— обещала мать, а у самой слезы текли по щекам, и пламя, полыхавшее в печи, сушило их.
«Да,— думал он теперь, лежа под диким терном,— когда-то я был добрым, а они сделали меня злым. Что ж. Пускай так и будет. Я им этого не прощу».
Позади что-то зашуршало, и не успел Тимко обернуться, как чьи-то теплые, ласковые руки закрыли ему глаза. Он повернул голову и увидел над собой улыбающееся лицо Орыси.
— Что, испугался? — шаловливо спросила она и села возле него.
Тимко лег на спину и закрыл глаза. Сквозь разорванную рубашку были видны царапины на груди. У Орыси жалобно дрогнули опаленные солнцем губы.
— Где ты так исцарапался? — спросила она, робко притронувшись к загорелой шее Тимка.
— С Федотом подрался…
— Из-за чего?