Он уже отбил косы, проверил, хорошо ли косят, выкурил две трубки, а гости и не думали просыпаться. Тогда он ветром ворвался в хату…
— Будешь ты наконец корову доить или нет? Вон уже пастухи стадо гонят…
Ульяна, повязанная белым платочком, с подойником в руках пошла в хлев и удивилась, не увидав там Тимка. «Вот беда. Где ж это он загулял? Не дай бог, Осип узнает, крик подымет на весь двор».
Только она присела доить корову, как дверь тихо отворилась и в хлев вошел Тимко, по колено мокрый от росы.
— Это вы, мамо?
— Я.
— Наши уже встали?
— Спят еще. Где же это ты, сынок, ходишь, где бродишь? Разве не видишь: отец и так огнем пышет, а ты его еще дразнишь. Ох, горе, горе,— причитала Ульяна, и тонкие струйки молока журчали по стенкам подойника.— А перед Федотом — извинись. Он тебе старший брат и в чине каком!.. Командир. Людьми командует. А ты на него руку поднимаешь. Позоришь нас перед всем селом.
— Я, матуся, первым его не трогал,— ставя мокрые сапоги на подмостки, сказал Тимко.— А если он думает, что на мне теперь ездить можно, то ошибается. Я уже из этого возраста вышел.
Мать молча вздохнула и, взяв ведро с молоком, пошла в хату.
— Буди своих панов,— распорядился Онька.— А то как войду с бичом — живо их подыму. Вон уже Гаврило пришел, пора выезжать.
Онька отчаянно махал кулаками перед дверью, но будить гостей не решался: боялся не так сына, как невестки.
Наконец он отважился и открыл дверь. На него пахнуло пряным запахом лепехи, которой был устлан пол.
— Федот! Вставай! Пойдем сено косить на Песочково.
На постели зашевелились, мелькнула голая рука, Федот в одном белье соскочил с постели и, по армейской привычке, стал быстро одеваться.
— Куда это ты так рано? — слабым и разнеженным со сна голосом спросила Юля.
— Иду косить с братьями.
— О! Это очень интересно. Я тоже пойду.
После завтрака Онька еще усерднее запыхтел трубкой. У порога стояла тачка, и туда укладывали все необходимое: охапку сухих дров, ведерный котелок, мешочек пшена для кулеша, лук для заправки, каравай хлеба, завернутый в лист лопуха, чтобы не зачерствел. Онька сунул еще два колышка, чтобы потом не искать на лугу, а воткнуть в землю — и вари себе кулеш на здоровье.
— Тимко, принеси ключевой воды из яра.
Тимко взвалил на плечи бочонок и пошел к роднику.
— Вот это уже напрасно,— возразил Гаврило.— Ведь косарям привезут воду колхозные водовозы.
— Ага! Надейся. Они тебе привезут теплую, в рот ее не возьмешь. А у нас своя будет — свежая.
Юля в красном ситцевом халатике стояла на крыльце и придерживала тонкими пальцами края, расходившиеся на полных коленях. Она с интересом наблюдала за приготовлениями; на ее свежих, как наливная вишня, губах блуждала загадочная улыбка. Вернулся Тимко, положил бочонок на тачку; рубашка на плечах и груди была мокрая — из неплотно закрытого бочонка просочилась вода.
— Что, протекает? — поинтересовался Гаврило.— А ты подложи под пробку травы.
Наконец Ульяна, закинув на плечо грабли, пошла со двора. За ней двинулись остальные. После вчерашней ссоры Тимко не смотрел на Федота, Федот на Тимка. Но как это бывает в хороших семьях — ссориться ссорься, а все же не забывай, что родная кровь. Так и сейчас. Пока дошли до Песочкова, неприязнь развеялась.
Две высокие скалы образуют узкие ворота, над ними — голубое небо, внизу — чистая, как слеза, вода; подземные источники выбрасывают наверх блестящие песчинки, они вспыхивают под солнечными лучами, как самоцветы… Это и есть Песочково — ручей, впадающий в Ташань и берущий начало где-то в грунских ярах. Весной он бурлит и играет, рвет рыбакам вентеря и переворачивает верши, летом успокаивается, но никогда не пересыхает: могучие лесные источники щедро питают его водой. Песочково отделяет трояновские луга от Радковщины, и чтобы добраться до этого урочища, нужно перейти ручей.
Тимко и Гаврило, самые сильные, перетаскивали тачку на другой берег; Онька, закатав штаны, подталкивал сзади и следил, чтобы случайно что-нибудь не свалилось в воду. Ледяная родниковая вода обжигала ноги. До середины ручья все шло хорошо, но, выходя на берег, Тимко и Гаврило сильно рванули тачку, левое колесо попало в яму, тачку отбросило в сторону. Онька не удержался и бултыхнулся в воду. Старик что-то крикнул, трубка выпала изо рта, и в одно мгновение течением смыло с головы брыль.
— Держи! — загорланил он, барахтаясь в воде и ощупывая руками дно.— Пропала теперь вся косовица!