Но все кончилось благополучно: Тимко разыскал трубку и отдал старику. Тот сейчас же сунул в рот, продувая ее, захлюпал, словно старым чеботом по воде. После купания Онька был мокрый, как овца, и дрожал, стуча зубами.
— Ничего, высохнет на солнце,— утешал он себя.
Веселое приключение всех оживило, и между братьями завязалась беседа.
— Помнишь, Тимко, как мы разоряли сорочьи гнезда? — спросил Федот, показывая на буйную заросль старых осин и ольшаника, что густой стеной стояли вдоль луговой тропинки.— Может, заглянем на Лисью гору?
Они вышли на поляну, изрытую кое-где обвалившимися лисьими норами. Федот присел возле одной, заглянул в темную дыру: оттуда несло прелыми листьями и горькой берестовой корой.
— Не водятся уже тут лисы. Ушли в другое место,— грустно пояснил Тимко.— Денис их вытравил какой-то дрянью.
— Вот на этом холме мы в войну играли. Я тебе деревянные сабли мастерил, а ты выменивал их у кулацких сынков на сало и гречневые оладки. Помнишь, был такой Омелько Чагура? Я, бывало, ему сделаю саблю и нарочно надрежу ножиком, потом закрашу ежевикой, чтоб не было видно, он махнет раз-другой, а она — хряп! — и пополам. Он опять принесет полторбы оладьев, канючит: «Федот, сделай саблю».
— Все помню.
— Все, да не все,— вмешался в разговор Гаврило. Он стоял до сих пор молча и добродушно, широко улыбался, довольный, что братья помирились.— Вот здесь, на этом месте,— Гаврило ткнул своей грушевой палкой в землю,— в тысяча девятьсот двадцать первом году, когда был голод, вез я тебя, Федот, обмотанного рваным тряпьем, на баштан. Очень ты тогда хлеба просил. Хоть кусочек сухарика, хоть крошечку. Тогда сорвал я ореховый листочек и дал тебе пожевать, а ты пускаешь изо рта зеленые пузыри да прихваливаешь: «Вот вкусный хлебец, вот вкусный хлебец». Тимко этого не помнит, он тогда ползунком был,— привяжет мать поясом к столу, он и танцует целый день.
— А давайте аукнем, как, бывало, пастушками кричали.
Гаврило только усмехнулся этой выдумке, а младшие братья набрали полную грудь воздуха…
— Э-ге-гей! — покатилось эхо над тихими плесами.
— Хватит, а то люди смеяться будут,— усмирял братьев Гаврило.— Скажут: что это за дурни лугом бродят,— но и ему самому тоже было весело.
Онька отчитал сыновей как полагается.
— Будто всем по три года,— ворчал он.
А Ульяна счастливо улыбалась. «Хоть и не по три года, а все же они дети. Пускай повеселятся, если на душе весело. Когда же им и веселиться и шутить, как не теперь, когда собрались все вместе. Жизнь теперь такая, что бог его знает, доведется ли встретиться».
Луг, на который они пришли, когда-то был руслом Ташани. Потом оно пересохло, заросло травой, весной заливало его водой, а когда вода спадала, буйно разрастались такие зеленые, густые, пахучие травы, что вся Трояновская долина благоухала. Особенно после грозы. Кто бы чем ни занимался — мастерил ли что-нибудь в колхозном дворе, стоял ли у хаты, пережидая ливень, плыл ли на челне по тихой заводи,— вдыхал этот запах полной грудью, улыбаясь, говорил: «С Радковщины повеяло. С луга».
И сейчас семью Вихорей луг встретил этим свежим пьянящим ароматом. Умытые росой травы стояли притихшие, утро было безветренное и обещало погожий день; солнце уже взошло, и луг посветлел. В зеленой траве целыми озерами стояли огромные ромашки в желтых шапочках, искристо вспыхивал голубой цикорий, распаренный ночной духотой, остро пахнул болиголов, он подымался выше всех на своем толстом стебле с тоненькими, похожими на зелень укропа веточками; буйно кустился ивняк, издали похожий на стожок сена, над ним кружились чайки, высматривая утреннюю добычу. Близость реки ощущалась во всем: в бодрящем воздухе, в обильной росе на травах, брызжущей на косарей светлыми ледяными каплями, в таинственных звуках, характерных для приречья,— тихом бульканье, коротком внезапном всплеске, шуршанье, похожем на чьи-то быстрые осторожные шаги; может, это лисица разгуливала в камышах, а может, серый волк подыскивал сухой островочек, чтобы расположиться на отдых и подремать на солнышке после трудной ночной охоты.
Когда Вихори пришли, на лугу было еще пусто, только за кустами белела рубаха какого-то косаря и слышалось шарканье косы по траве.
— Ишь какие ранние,— завистливо сплюнул Онька.— А ну, пойди, Ульяна, глянь, кто это.
— Гордий Кошара с Денисом,—сказал глазастый Тимко.
— Ну что ж. Заходи, хлопцы, и помогай бог! — Онька забрался в густую траву и, поплевав на руки, взмахнул косой.