Колхоз, чтобы в срок закончить сенокос, давал косить с копны, и Онька, учуяв тут немалую выгоду, спешил сам и сыновьям не давал роздыха.
Женщинам велено было варить обед, и они хозяйничали около котла, устанавливая его на деревянные рогатки, которые наспех забил в землю Тимко. Юля стояла по колено в траве, испуганно озираясь: не ползет ли к ней, извиваясь, гадюка. Она была в мягких красных туфлях на низких каблуках и без чулок и уже несколько раз порезала осокой ноги. Порезы так щипало, будто в них насыпали соли. Юля, морщась от боли, слюнила их, переступала с ноги на ногу.
— Мама, а тут на лугу есть ядовитые растения?
— Хватает тут всяких,— неохотно ответила Ульяна. Она возилась у котла и терпеливо, но с глухим недовольством ждала, когда невестка засучит рукава и начнет ей помогать. Но Юля все так же стояла на одном месте и с тревогой думала о том, что если здесь есть ядовитые растения, то у нее из-за этих царапин может быть заражение крови.
— Мама, а в вашем селе есть поликлиника?
— Уж не заболела ли ты?
— Посмотрите,— Юля приподняла халатик и вытянула ногу. Брови ее тревожно изогнулись.
— Оцарапалась?
— Да.
— Помажь травяным соком, пройдет.
Юля помазала и почувствовала: в самом деле, стало будто бы легче. Она вздохнула и, закинув назад голые до самых плеч руки, поправила прическу, весело и жеманно сказала:
— Если бы я была принцессой, я бы построила здесь замок. Тут очень красиво.— Она окинула блестящими прищуренными глазами зеленые дали, и вдруг ее взгляд упал на высокую плечистую фигуру Дениса. «Богатырь,— восхищенно подумала она и с интересом стала разглядывать его крепкую, загорелую шею.— Видать, очень сильный». Она покраснела, усмехнулась и отвела глаза.
Ульяна чистила картошку, все еще надеясь, что невестка ей поможет, а та, сбросив халат, расположилась на траве загорать. Терпение у старухи лопнуло, но она не подала виду и спокойно обратилась к Юле:
— Возьми, дочка, ведерко и принеси воды из речки. Картошку помыть нужно.
— А в вашей речке нет гадюк?
— Нет. Только жабы. Но ты не бойся, они не кусаются. Вот по этой тропке иди.
Юля взяла ведро, высоко подымая ноги, пошла по траве.
Солнце стояло уже высоко, и Вихори накосили немало. Работали без отдыха и без перекура; в глубоком, как торба, кармане Оньки болталась погасшая трубка. Три первых косаря шли дружно, а Федот разучился косить — отставал, вспотел, рубашка — хоть выжимай. Гаврило брал широко, работал что есть силы.
— Эк разошелся, хоть вяжи,— злобно ворчал у него за спиной Тимко и наконец не выдержал: —Давай, Гаврило, перекурим. Ты на отца не смотри, он такой, что ради своей выгоды сам костьми ляжет и нас с собой положит.
Они воткнули в землю косы и сели на кучке прохладной травы. Приковылял и Онька, вытирая со лба струйки пота, вытащил из кармана трубку и стал набивать ее табаком.
— Здесь самая лучшая трава. В грозу выспевала. Сочная будет.
Онька был в хорошем настроении — как всегда, когда дело шло на лад, и все разглагольствовал, попыхивая трубкой. Федот сидел в холодке, сняв рубашку, обсыхал на легком ветерке, блаженно покрякивая. Его тело, белое до синевы, распарилось на солнце, спина и шея покраснели.
— Что, притомился? — сочувственно глянул на него Онька.— А ты больше не надрывайся, не то потом и рукой не шевельнешь. Эй, Гордий! —закричал он высокому деду в белой полотняной одежде, кончавшему свою полосу. Он был когда-то, вероятно, сильный, а теперь высох, стал жилист и сутул.— Иди на закуренцию.
Пригласил его Онька не потому, что ему хотелось поговорить с Гордием, а чтоб тот не косил, пока они отдыхают.
— Много, верно, скосили? И Денис тут?
— Эге. Косит. А батько штаны носит,— отозвался издалека Гордий, вытирая травой косу и втыкая ее в землю под ивовым кустом.— Какая это, к чертовой матери, косовица с ружьем? Нацепит его на шею и шастает в камышах. Раз косой махнет — три из ружья пальнет. Вот и получается: кнуты вьем да собак бьем. Побил бы его, сукиного сына, да не справлюсь. Больно силен, разбойник.
Последние слова Гордий сказал, уже присаживаясь к косарям. Денис расположился невдалеке. Он был в вылинявшей, как старый морской парус, рубашке, латаных черных штанах, босой. Его скуластое грубое лицо с наглыми глазами было красным и сонным. На слова отца он не обратил внимания, будто речь шла совсем не о нем.
— Сколько раз уж я это ружье в щепки разбивал, а он его веревкой обвяжет — и опять за свое,— жаловался Гордий, но чувствовалось, что он скорее гордится, чем осуждает сына.— Ну, а твои косари как? Ты, значит, с целым выводком пришел? А, и твой командир приехал? Здоров, здоров, сынок,— закивал Гордий и мертвой хваткой стиснул руку Федота.