Бригадир подбежал, запыхавшись, вытер картузом потную шею.
— Что же ты делаешь, Осип? Разве не знаешь, что этот участок колхозникам на выкос не давался?
— Вишь, как он рассуждает,— подмигнул Онька Федоту.— Для колхозных, значит, коров сено нужно хорошее, а наши пускай жуют лебеду. Вот видишь, Федот, как тут меня, отца военнослужащего, всяким дерьмом обеспечивают.
Федот бросил косу и суровым взглядом смерил Прокопа с ног до головы.
— В чем дело? — спросил он.
— А в том, что есть указание правления — этот участок колхозникам на выкос не давать. А мне что приказано, то я должен исполнять.
— Ты когда не надо исполняешь, а когда надо — нет,— подливал масла в огонь Онька.— Кабы для своей коровы, так сейчас бы исполнил.
— Когда это ты видел, чтобы я колхозное добро крал? Когда ты видел, я тебя спрашиваю? Ах ты, козел вонючий, еще будешь на меня наговаривать! Убирайся сейчас же с участка, пока я на твоей голове косу не поломал!
— Ну, вы не очень! — выступил вперед Федот.— За такие слова мы можем вас под суд отдать.
— Под суд?! — ощетинился Прокоп.— Ты что за указчик такой? Ты перед бойцами командир, а передо мной — пешка.
Федот побледнел, крепко схватил Прокопа за руку.
— Ну, ну! Ты тут свою вихоревскую породу не показывай! Жмоты несчастные! Все вам мало, чтоб вам ни дна ни покрышки.
И Прокоп, ругаясь, пошел по лугу.
Онька сердито запыхтел трубкой, бросил на Тимка уничтожающий взгляд:
— Это все из-за тебя, татарва перекопская…
— А при чем тут я?
— А ты не знаешь? Не знаешь? — вспыхнул Онька, наступая с кулаками на Тимка.
— Ну, будет уж, батько, довольно,— примирительно сказал Гаврило,— уж коли так, что поделаешь! Придется искать законный участок.
— Сколько же труда вложено,— горестно качал головой Онька, оглядывая валки скошенной травы.
— Эх, если б можно было, унес бы все за пазухой,— издевался Тимко, весело шагая по лугу. Гаврило укоризненно глянул на него, но ничего не сказал.
— Что, закончили работу? Уже домой? — весело встретила косарей Юля.
— Обедать! — коротко бросил Онька и, вынув из торбы ложку, обтер ее о траву. Ульяна засуетилась у котла, нарезала хлеба. Она слышала про неудачу косарей, но не сказала об этом ни слова. Жизнь научила ее помалкивать перед мужем, особенно если он был разгневан. Она хорошо знала, что в такие минуты ему нельзя ни перечить, ни потакать — он все равно придерется не к одному, так к другому, а то может и ударить чем попало. Еще в молодые годы он однажды так стукнул ее цепом, что потом водой отливали… Молодость прошла, а бешеный нрав остался, так что шутить опасно.
После обеда Онька, не дав отдохнуть ни минуты, повел всю ватагу на другой конец луга.
Когда начали косить, он положил трубку в карман и презрительно хмыкнул:
— Там и трава была черт знает какая. Корова ее все равно не ела бы. Разве что верблюды…— и со злостью опустил косу на траву.
Женщины остались у костра одни. Ульяна перемыла ложки и положила на солнце сушить, хлеб засунула в лопухи, в холодок, потом взяла грабли и пошла ворошить сено. Она знала, что это сено им не достанется, но утешала себя, что оно пойдет на корм колхозным коровам. «Все ж таки артельное — тоже наше».
И Юля взяла грабли, но работала лениво. Ульяна ничего ей не говорила — и этому была рада. Хорошо хоть, что шевелит граблями, а не собирает цветочки и не плетет из них венки. Не дай бог, увидали бы люди за такой работой — засмеяли бы. Вот, сказали бы, невестку Ульяна выбрала. Вся семья потом обливается, а она цветочки нюхает. «Эх, соседушки-лебедушки,— ответила им про себя Ульяна,— не такое теперь время, чтобы матери себе невесток выбирали. Сами они в дом приходят».
Юля ворошила сено и украдкой поглядывала в ту сторону, где косил Денис. Он был почти рядом, за кустами, и Юле видны были обнаженные сильные руки, загорелая шея и влажная, вылинявшая на спине рубаха. Как-то Денис оглянулся (он как раз начинал новый ряд и вытирал о траву косу) и встретился глазами с Юлей. Она скользнула взглядом по его лицу, и губы ее, похожие на спелую вишню, сложились в игривую усмешку.
Денис запомнил это, и жадно блестевшие глаза еще больше сузились. Он молодецки повел плечами.
— Что, жарко, барышня? — спросил он, выходя из-за куста и растирая широкой темной ладонью волосатую грудь.