— Просто невозможно. Я бы искупалась, да не знаю, где тут у вас речка.
— Пойдемте, я покажу. Тут недалече.
Юля положила грабли, легко подняла ногу, чтобы перешагнуть через скошенную траву. Полы ее халатика разошлись, и Денис обжег взглядом розовые колени.
— Не лез бы ты в провожатые, Денис,— неприязненно проговорила Ульяна, не оборачиваясь и не переставая работать.
Тот, будто не слыша, вразвалку зашагал по лугу, безжалостно уминая медвежьими лапами густую траву. Следом за ним, вызывающе закинув назад голову, шла Юля. Тихая, по краям поросшая камышом заводь блестела на солнце. Вода была чистая и прозрачная, меловые склоны противоположного берега отражались в ней, словно сказочные дворцы. Юля сняла шляпку, бросила на траву и быстро развязала поясок. Халат мягко скользнул и, свернувшись, улегся у ее ног. На солнце, словно отполированное, заблестело ее крепкое, холеное тело.
— Барышня…— зашептал Денис, раздувая ноздри. Его сильные, цепкие и твердые, как железо, руки подхватили ее, подняли, и она увидела близко над собой широкое лицо Дениса и его звериные, ошалелые глаза.
— Пустите! Я позову мужа! Пустите,— забилась Юля, дрыгая ногами, и выскользнула из его рук, вся красная, пылающая от гнева.
Денис глуповато усмехнулся и, повернувшись, напролом пошел через заросли, ломая кусты, как разгневанный медведь в лесной чаще. Юля прижала руки к туго обтянутой купальником груди и некоторое время стояла на берегу, прислушиваясь к треску. Сама не зная почему, улыбнулась.
Вечером Ульяна шепнула сыну словечко про это купание и принялась наставлять, чтобы он смотрел за своей женой.
Ночью, лежа рядом с притихшей Юлей, Федот допытывался:
— Зачем ты ходила с Денисом? Знаешь, какая о нем слава ходит?
— Какая? — заинтересовалась Юля, вынимая шпильки из волос.
— Бабник он.
— Неужели? А с виду такой стеснительный… А ты что, уж не ревновать ли меня вздумал? Ах ты, мой зверенок сладкий,— ласкалась она, обдавая его горячим дыханием и обнимая за шею полными руками. И размолвка, как всегда, закончилась поцелуями, полным примирением и крепким сном.
У Гордия Кошары семья была — восемь душ детей. Еще четверо, слава богу, померли, а эти жевали хлеб святой и всю зиму толклись на печи, как овцы в закуте. Как начнут, бывало, выскакивать в одних рубашках к завтраку или к обеду, аж мороз по коже дерет: вот-вот изгрызут зубами стол в щепки.
Жил Гордий бедно, детей кормил картошкой да болтушкой. Нальет мать полную миску, облепит ее мелюзга — и начнут ложками стучать, словно утята о корыто. На улице Гордий часто жаловался односельчанам:
— Перед рождеством еле намел с чердака пшеницы на кутью, поставил в хате, вдруг слышу ночью: хрум, хрум, хрум… Посветил — а они вокруг торбы, как мыши, пшеничку грызут…
И одевался Гордий плохо: всей одежи — шапка да опорки. Зайдет, бывало, к соседям погуторить, они про урожай, про землю, про скот, а он рассматривает латки на своих коленях:
— Эх,— говорит,— если бы у меня такие штаны были… как эта заплатка…
Потом ткнет пальцем в другую латку:
— Нет, из этой материи были бы лучше. Это я, кажется, у одного цыгана на овес выменял. Добрые были штаны, если бы не порвались, так и сейчас носил бы.
Шли годы — росли дети. Дочки повыходили замуж, сыновья поженились, остались Гордий с Мотрей да с самым младшим сыном Денисом. Но не было им на старости счастья и покоя: вырос Денис жестоким, ленивым, грубым и вороватым. Работал в колхозе, словно наказание отбывал, а больше всего интересовался охотой. Летом бил уток, зимой зайцев и бродячих собак, сдирал с них шкуру, выделывал ее и продавал хуторским парням на бубны. Постепенно у него появились звериные повадки: нюх такой тонкий, что по запаху дыма он безошибочно узнавал, в чьей хате жарится сало, а в чьей печется хлеб на капустных листьях. Были у него крепкие ноги, никогда не знавшие усталости. Трудно было предположить, глядя на его угловатость и медлительность, что он в любую минуту способен, как хищник, броситься на свою жертву. Идет Денис по полю вперевалку, голова будто приклеена, глаза — как щелки, ружье за плечами болтается. Вдруг шорох — Денис голову в плечи, ружье на руку, ба-бах! — и заяц готов, как пришит к земле. Но таким Денис был только на охоте, а в остальное время — лодырь из лодырей. Вечно он опаздывал на работу или совсем не выходил, а если и делал что-нибудь, все равно после него нужно было переделывать.