Тимко косил артельное сено вместе с Марком, Денисом и Павлом Гречаным. С утра работали без роздыху. Уже перед самым обедом Павло воткнул косу в землю, вынув кисет, крикнул Тимку:
— Иди, закурим, сосед!
— Да ну его, это курево. Давайте лучше перекусим, пока обедать позовут.
Тимко схватил торбу Марка с едой и принес ее дядьке. Увидев это, Марко и Денис тоже оставили работу и подошли к компании. Денис, никого не спрашивая, сразу же потянул торбу к себе.
— Больно руки у тебя длинные,— ударил его по пальцам Марко. Сало разделили на четверых, Павлу дали самый большой кусок.
Тихий ветерок шевелил травы. Тени от деревьев становились все короче, все реже пролетали утомленные жарой чайки. На Ташани гоготали, хлопая крыльями, гуси, плескалась щука.
— К дождю играет,— заметил Денис.
— Однажды мы неводом кит-рыбу поймали,— сказал Павло, жуя сало.
— Ну и какая же она?
— Как корова. Вдесятером еле на берег вытащили.
— Может, это не кит? — допытывался Марко.— То ж такая рыба, дядько, что ее кораблем вытаскивают, а не руками.
— А я тебе говорю — поймали…
— Это где же такое место нашли?
Павло, скрутив цигарку, долго молчал, припоминая тот неведомый край.
— На Черноморье,— наконец сказал он.
— Верно, там рыбаки силачи, раз такую рыбу сумели вытащить?
— Да уж не такие, как вы.
— А вы, дядько, тоже, видать, сильный? Интересно, какой груз сможете поднять?
Павло шевельнул пальцами босых ног и сказал, вздохнув:
— Соломы подниму пудов двадцать, а железа не больше шести.
Хлопцы, схватившись за животы, попадали в траву, даже Денис, лежавший на спине, заржал так, что голова затряслась. Один Павло сидел, устремив равнодушный взгляд куда-то за Ташань.
Пока хлопцы закусывали, солнце поднялось еще выше. Тимко принес хорошо отбитые дедом Иннокентием косы, роздал их косарям.
Только на другом конце делянки Тимко поднял голову и вытер вспотевший лоб. Сердце его тревожно сжалось: прямо через покос, прижимая руки к груди, спотыкаясь, бежала Орыся. Он бросил косу и пошел ей навстречу. Она кинулась к нему: лицо бледное, испуганное, губы дрожат, глаза полны слез, и, несмотря на то, что рядом были люди, упала ему на грудь, вздрагивая от рыданий.
— Ну, что случилось?! Ну?! — тряс Орысю за плечи Тимко, руки девушки так сдавили ему шею, что он задыхался; он разжал ее пальцы, оторвал от себя, беспокойно заглянул в дорогое, залитое слезами лицо: — Ну? Говори, что случилось!
Она схватила его за руку и, верно, только теперь поняв, что вокруг люди — кое-кто из косарей уже перестал косить и с нескрываемым любопытством смотрел на них,— потащила его за кусты ивняка.
— Ой, Тимонька, голубчик, родненький, миленький мой! Разлучают на-ас,— заплакала она еще сильнее и закрыла лицо руками.
— Кто разлучает? Говори толком.
Но Орыся не могла говорить, плечи ее дрожали.
— Ой,— выдохнула она, отняла руки от лица и жалобно всхлипнула.— Отец позавчера прибежал с сенокоса злой, всех выгнал из хаты, побил горшки, потом сложил на подводу мои вещи, все до ниточки, до последней рубашки, и повез к маминым родичам аж в Гадячский район. Там, говорит, будешь жить, и чтоб я тебя с Вихорями никогда в жизни больше не видел. Я убежала в чем была к Ольге Басаврючке и проплакала всю ночь. Что ж мне теперь де-е-ла-а-а-ать?! — снова заголосила она, цепляясь за плечи Тимка.
Тимко долго стоял молча, задумавшись. На скулах тяжело, как жернова на мельнице, ходили желваки.
— Побудь пока у Ольги Басаврючки. Что-нибудь придумаем. А сейчас иди. Видишь, люди и так таращат на нас глаза.
Она, ни о чем больше не спрашивая, успокоилась от одного его слова, вытерла, как ребенок, кулаком слезы и зашагала прочь. Но тут же вернулась, подбежала и, радостно хлопая мокрыми ресницами, вся просветлев, робко потянулась к нему, как прибитая грозой былинка к солнцу:
— Поцелуй меня, мой хороший. Я тогда все горе забуду.
Он с опаской огляделся вокруг, нежно взял в ладони ее голову, поцеловал в лоб, в щеки, погладил по волосам. Орыся благодарно взглянула на него прояснившимися, как небо после дождя, глазами и, жалобно улыбнувшись, пошла лугом. Тимко взялся за косу и уже замахнулся, но остановился, чтобы еще раз посмотреть, далеко ли отошла Орыся. И когда он увидел ее, худенькую, босоногую, беззащитную в этом мире, искреннюю и доверчивую, как голубица, в своей любви, он впервые в жизни почувствовал, как с щемящей болью застучало сердце и что-то ласковое, теплое, как те светлые слезы, которые он осушил поцелуем, вошло ему в душу, кровь побежала быстрее, грудь задышала свободнее, и Тимко подумал, что он теперь не одинок и что ему есть для кого жить на белом свете.