— Хорошо,— глухо, как из погреба, отозвался Джмелик.
Тимко спрыгнул с сеновала, осторожно закрыл скрипучую дверь. С Ташани повеяло прохладой, запахло коноплей. Он долго глядел на левады, залитые лунным светом и уставленные копнами сена. Млечный Путь — на небе, росистый след — на земле. Большая Медведица уткнулась головой в Бееву гору. «Скоро рассвет»,— подумал Тимко и, открыв дверь в сени, прокрался в хату. Орыся спала, разметавшись от духоты, скомканное рядно лежало в ногах, в вырезе сорочки смуглела шея. Тимко потихоньку лег, долго смотрел на спокойное, счастливое во сне милое лицо. Волосы ее пахли сухой луговой ромашкой, тело — лесной березой. Он взял ее голову и прижал к своей щеке. Орыся спросонья зачмокала губами и по привычке уткнулась головой ему под мышку.
На другой день утром Тимко отбивал косу, собираясь идти в луга. Орыся пошла в хлев доить корову. Прибежала оттуда, забрызганная молоком, с пустым подойником:
— У нас в хлеву кто-то есть. Верно, немецкий парашютист. Надо в сельсовет сбегать, заявить.
— Выдумала черт знает что с перепугу…
— Не выдумала. Я слышала, как он храпит…
Тимко, поняв, что таиться теперь нечего, сказал, отводя глаза:
— Северин Джмелик у нас прячется. Из-под конвоя убежал.
Орыся широко раскрыла глаза, поставила подойник на завалинку.
— Без году неделю живем, а он уже с беглым каторжником связался. Ничего себе…
— А ты молчи. Не твое дело.
— Как это не мое? А если тебя вместе с ним под ружьем в тюрьму погонят, мне на это радоваться, что ли? А чтоб она пропала, такая жизнь!
Это была их первая серьезная ссора. До вечера они не разговаривали, хотя и встретились на полевом стане в обеденный перерыв. Трояновский учитель читал жнецам газеты, рассказывал, как немцы засылают парашютистов к нам в тыл; говорил, что нужно искать их и бороться с ними. Что даже среди наших людей могут быть такие, кто ждет фашистов, и о них нужно извещать власти. «Надвигаются грозные дни. Мы должны быть бдительными и решительными. Ни явный, ни тайный враг не скроется от наших глаз».
Орыся сидела как на иголках, а вечером решительно потребовала от Тимка, чтобы он спровадил своего дружка, иначе она сама его вытурит. Тимко спорил, но когда увидел, что все равно ничего не выйдет, пошел в хлев:
— Вот что, Северин… Сидел ты у меня два дня… Теперь топай дальше…
— Узнал кто-нибудь?..— тревожно спросил Джмелик.
— Орыся. Храпел ты во сне, а она как раз пришла корову доить. За себя-то я ручаюсь, а ей рта не заткнешь. Так что посиди до вечера, а как стемнеет, я тебя выпущу.
В обед Тимко приехал на двуколке в село за наточенными косами для косилки. Забрав их, повез в степь. В селе было пусто, как обычно во время уборки, только детвора возилась на берегу Ташани да дед Иннокентий с Кузькой пасли колхозный скот на лугу. В белых рубахах, оба длинношеие, они были похожи на гусаков, что пасутся на зеленой траве. Возле моста Тимко нагнал Гаврилу, который тоже шел с обеда в поле. После того как Тимко оставил родной дом, братья не виделись и, встретившись теперь, не знали, о чем говорить.
— Что ж ты не заходишь? — спросил наконец Гаврило.— Как-никак — родные.
— Работа…— опустил глаза Тимко.
— Хоть бы мать проведал. Плачет она по тебе. Не сегодня-завтра на войну пойдешь, а ты, вместо того чтобы возле родной матери быть, по чужим дворам слоняешься…
— Всяк по-своему живет…
— Собака и та свой двор знает, а ты…
— Ты меня тут не собачь! — отрезал Тимко.— Вас таких много было, что мне на шею сесть норовили, да не про вас она.
Он хлестнул коня кнутом и помчался пыльной дорогой, только ветер рвал черные кудри да на спине пузырем надувалась красная, вылинявшая на солнце рубаха. «Барышник, истый барышник,— грустно глядел вслед брату Гаврило.— От одной матки, да не одни ребятки. Что с ним дальше будет — бог его знает».
Гаврило вскинул косу на плечо и медленно пошел над Ташанью к холмам, где сквозь трепещущее марево виднелись ряды только что сложенных копен.
Тимко дал передышку коню только за Трояновкой. «Что им от меня нужно? — взволнованно спрашивал он себя.— С малых лет за пасынка считали и теперь покоя не дают. Нет! Хватит! Теперь у меня своя дорога». Он закурил и вдруг услышал далекий, приглушенный степью крик. Оглянулся. Из села большаком мчался верховой. Серые клубы пыли поднимались из-под конских копыт. Какой-то паренек в белой рубашонке, припав к лошадиной гриве, летел прямо к Тимку. Тимко в тревожном предчувствии остановился возле густых, как лес, подсолнухов и стал ждать. Натянув изо всех сил поводья, мальчик осадил коня: