— Марко сказал, чтоб вы сейчас же возвращались домой. Полный двор милиции понаехало. Ищут кого-то…
Тимко воровато глянул на подсолнухи, скользнул взглядом по нескошенной ржи. «Может, двуколку бросить, а самому в подсолнухи? Найдут Северина — обоих за решетку посадят. Нет! Вместе грешили — вместе и отвечать будем». Он повернул лошадь и, стоя на двуколке, галопом помчал назад, в село.
Лошадь трясла задом, била копытами в дощатый передок. Седелка съехала набок, дуга перекосилась. Тимка обдавало горячим ветром, крепким, как соль, запахом конского пота. Промчался через мост, в глаза блеснула, как голубая молния, Ташань, свернул в свой проулок.
Возле ворот выпрыгнул из двуколки, вбежал во двор. Отлегло от сердца. Милиции нет. Под берестом в холодке сидит Гнат, в бурьяне с палками-щупами рыщут Сергий и Денис. Гнату жарко. Он расстегнул ворот, возле него, на траве, мокрым клеенчатым потничком кверху лежит картуз. На боку у Гната кобура с настоящим, правда стареньким, револьвером.
— Нету там никакой ямы? — спрашивает Гнат, щуря глаза.
— Что он дурак, в бурьяне прятаться? Молодой хозяин его где-то получше спрятал,— говорит Сергий, испытующе глядя на Тимка.
«Ну, пока-то вы его не нашли, и нечего глаза таращить»,— отвечает ему взглядом Тимко и, вынув кисет, свертывает цигарку. В это время из бурьяна, весь серый от полынной пыльцы, вылезает Денис.
«Найдут»,— охватывает Тимка отчаяние, а Сергий издевательски усмехается:
— Ну, говори, где ты его спрятал?
— А ты поищи,— в свою очередь скалит зубы Тимко.
Сергий шепчет Гнату на ухо:
— Тут он. Чтоб мне с места не сойти, тут.
У дверей хлева Гнат задерживается и с озабоченным лицом ищет в нагрудных карманах карандаш. «Душа в пятках. Каждый мнется, а заходить боится. Ну что ж, теперь не выкрутиться. Будь что будет»,— думает Тимко и садится на порожек.
Отворили дверь в хлев. Гнат вынул из кобуры револьвер и громко сказал:
— Говорит председатель сельсовета Гнат Рева при понятых Сергие Золотаренко и Денисе Кошаре. Джмелик Северин, сдавайся!
Тихо. Только шелестят на огороде подсолнухи да где-то на берегу сонно кричит иволга.
— Вылазь, а то, если найдем,— хуже будет.
Тишина. Все трое затаили дыхание.
— Начинайте обыск.
Денис и Сергий забираются на сеновал, шарят палками в углах. Денис берет вилы и тычет ими в сено.
— Как попаду — сам голос подаст,— смеется он.
В это время во дворе раздается крик. В хлев врывается Орыся: глаза горят, грабли в руках трясутся.
— Ну, ну, иди отсюда! — кричит на нее Тимко и тянет за руку, но она вырывается и бьет Дениса граблями по широкой спине:
— Ты его складывал, это сено, что разрываешь? Ты складывал, собачник трояновский, бубенщик хуторянский!
Разъяренная, она карабкается на сеновал. Гнат тащит ее за ногу:
— Гражданка! Мы при исполнении служебных обязанностей.
Она дрыгает ногой, ударяет Гната в грудь, взбирается наверх и сталкивает оттуда оторопевшего Дениса.
— А ты что тут делаешь? — оборачивается она к Сергию и подступает к нему с граблями. Сергий молчит, словно язык проглотил, и приходит в себя уже на земле…
Поздно ночью Тимко выпустил Джмелика.
— Ну, спасибо, никогда не забуду,— шепотом сказал Джмелик растроганно.
— Ты давай иди.
— Не виноватый я, Тимко, задаром страдаю…
— Виноватый или нет, а я тебе советую — иди к советской власти и заяви о себе, а то поймают — хуже будет.
Тимко потихоньку открыл дверь, прошел меж подсолнухов до левад, вернулся назад:
— Иди. Нет никого.
Джмелик пожал ему руку, закинул торбу за плечи и пошел. Зашелестели подсолнухи, потом чуть слышно донесся короткий скрип кладки через ручей.
«По кладке пошел. Значит, в Ахтырские леса».
Тимко постоял еще минуту и осторожно направился к хате, оставляя темную мережку следов на росистом спорыше.
За Ташанью, где-то далеко-далеко, может, над Сорочинцами, а может, и дальше, над Миргородом, что-то глухо загрохотало, словно кто-то покатил с горы пустую бочку, и, услышав этот далекий гул, Тимко с болью подумал, что там, за этой лунной мглой, гремит война. Ему не хотелось идти в хату, он присел на завалинку и, замечтавшись, стал слушать тихую летнюю ночь, ласковую, как женщина. Она обдавала его лицо, шею, грудь прохладой, шелестела приташанскими камышами, навевала далекие, казалось, уже совсем забытые воспоминания, похожие на обрывки детских снов.