– Это силы зла, что ли, сработали? – Ковалеву уже не было смешно – разговор начал его раздражать.
– Почему именно зла? Это силы, которые держат мир в равновесии…
– Мир в равновесии держат законы природы, – проворчал Ковалев.
– Хорошо, пусть это случилось по законам природы. Много ли люди знают о законах природы? Но здесь у Ани ни разу не было приступа. А если вы попытаетесь увезти ее отсюда, она не доедет до города…
– Вы с ума сошли? – Ковалев остановился. – Вы угрожаете мне смертью ребенка?
– Я не угрожаю, с чего вы взяли? И до смерти ребенка вы дело доводить не станете, вы с женой не сумасшедшие. Вы сочтете лишь, что здешний сосновый воздух благотворно влияет на Аню, никакого волшебства…
– По-вашему, моя дочь должна навечно остаться в этой дыре?
– Не навечно. До тех пор пока вы не примете вызов. Или не ответите на зов, мне трудно сказать точно.
– А, это зов сома вы имеете в виду? – осклабился Ковалев – навязчивое желание переплыть реку он не считал сверхъестественным, но слова Инны все равно ему не понравились.
– Это зов реки. Она играет с вами. И неизвестно, победите вы ее или нет.
– То есть, если я переплыву реку, она успокоится? И я могу быть свободен? И моя дочь тоже?
– Если вы попытаетесь переплыть реку, вы утонете, я уже говорила.
– Я опять не понял: это игра в одни ворота? С заведомо известным результатом?
– Я не знаю. Река играет с вами, а не со мной.
Вместо забора вокруг дома торчали тонкие гнилые колья… И ворота тоже были сделаны из редких тонких жердей. Два конских черепа вблизи производили не самое приятное впечатление.
– Не боитесь зайти? – с вызовом спросила Инна, приостановившись у ворот, – они закрывались лишь на веревочную петлю.
– Я уже говорил.
– Историки и этнографы считают, что избушка бабы Яги – это домовина. Гроб. На самом деле все наоборот, это домовина подобна избушке Бабы-яги. Дом с двумя дверьми – граница между миром живых и миром мертвых. Проходите, раз не боитесь…
На дверях не было замка – только широкая доска в пазах на косяке (издали казалось, что дом заколочен). В общем-то, любой мог зайти туда беспрепятственно.
– Не боитесь хулиганов? – спросил Ковалев, переступая через порог (пришлось пригнуть голову, притолока была низковата).
– Вы не поверите, но хулиганы сюда не войдут. А если войдут, то немедленно выйдут.
В доме было сумрачно и будто бы пыльно. И холодно – холодней, чем на улице. Тяжелая, грубая мебель – если лавки вдоль стен можно назвать мебелью, как и стол со столешницей из дубовой доски-пятидесятки, как и огромную беленую печь, похожую на декорацию к фильму «Гуси-лебеди».
– Как-то неуютно у бабы Ксени, говорившей на трех языках… – оглядевшись, заметил Ковалев.
– Здесь есть и жилая комната, камин и кресло-качалка. Эту печь делал хороший печник, у нее три топки. Пойдемте, покажу. – Инна ловко зажгла керосиновую лампу, достойную антикварного магазина. – Здесь нет электричества, а открывать ставни мне не хочется.
С оборотной стороны печь тоже напоминала декорацию к фильму-сказке, но про принцесс в сказочных замках. А «жилая» комната была оформлена в лучших традициях дачи начала двадцатого века.
– Здесь есть даже патефон. Хотите, включу музыку?
– Зачем? – насторожился Ковалев. Он с самого начала ожидал подвоха от посещения уединенного местечка.
Инна не ответила, достала с полки пластинку и, сдув пыль с крышки патефона, несколько раз повернула ручку, натягивающую пружину.
– В детстве эта штука казалась мне волшебной. Потому что не надо было менять батарейки, – улыбнулась Инна. – Вы любите Вивальди?
– Нет.
– Что это вас так перекосило? Наверное, в детстве вас водили в филармонию… – засмеялась она.
– Да. И в капеллу.
– И все-таки пусть будет Вивальди.
Пластинка шипела и щелкала, и «Зима» из «Времен года» зазвучала странно и неожиданно тревожно. Инна повела Ковалева дальше, не задержавшись в «жилой комнате», – и звуки музыки показались потусторонними, чужими, доносившимися будто из другой жизни…
– А это… – Инна помедлила и показала на дверь в конце темного коридора. – Это выход…
– Я так думаю, в царство мертвых? – хмыкнул Ковалев.
Она пожала плечами.
– И что, можно заглянуть туда одним глазком?
– Она заперта снаружи.
– Что-то мешает вам ее отпереть?
– Когда пойдем назад, я покажу вам ее снаружи.
Инна вернулась ко входу, поставила керосинку на тяжелый стол и знаком показала Ковалеву на табуретку.
Тревожная потусторонняя «Зима» сменилась тоскливой потусторонней «Осенью», шепелявой и еле слышной… Сумеречный свет из окна перебивал свет керосиновой лампы, и маленький огонек не делал дом ни теплей, ни светлей. Неуютно в нем было и холодно. Уныло.