– Это ваше последнее слово? – спросила Зоя, изображая усталость.
– Да.
Она поднялась.
– Надеюсь, вы уедете отсюда до того, как с Павликом или с вашим ребенком случится беда.
– Я тоже на это надеюсь.
Зоя не попросила подержать собаку. И Ковалев подумал еще, что, действуя по принципу «око за око», надо было бы натравить на нее пса и посмотреть, как она будет убегать, – но почему-то этот вариант показался ему абсурдным. Примерно таким же абсурдным, как и бить ей морду.
Выходя на веранду, она смерила Ковалева испытующим взглядом и процедила:
– А вы умней, чем ваш отец.
Ковалев последовал за ней, собираясь все-таки подержать собаку за ошейник, но Зоя его опередила и, выходя на крыльцо, достала из кармана и выставила вперед большое распятие. Поднявшийся на ноги Хтон захлебывался рыком, но не сделал ни шагу, пока она, двигаясь спиной вперед и бормоча себе под нос какие-то молитвы-заклинания, не вышла за калитку.
Что ж, уверенность в себе (в распятии и молитве) собаки чувствуют отлично. Да что там собаки – и тигры в цирке позволяют собой командовать.
* * *
Стынет вода в реке, стынет, до самого дна пробирает ее осенний холод, замирают шустрые мальки, уходит на ямы теплолюбивая рыба, сонно шевелит хвостами; раки забиваются в глубокие норы – рыщут в стылой воде ненасытные щуки. Катится вперед холодная река, мрачнеет, наливается ядовитым свинцовым глянцем.
Бродит берегом речная дева, оставляет на песке следы босых бледных ног, ломает руки, смотрит сквозь пелену дождя с надеждой – не нужны ей пригожие крепкие парни, не до шуток ей, не до игр и веселья. Об одном ее мечтания – качать колыбель с дитятком, прикладывать его к холодной груди, сотканной из тумана, целовать в лоб неживыми бескровными губами.
Грезит речная дева, вздыхает счастливо, льет от умиления слезы – и вспоминает, что не суждено сбыться ее мечтаниям. Вместо сладких слез бегут по бледным ее щекам слезы горькие и злые.
Смотрит в окна речная дева, любуется чужими детьми, завидует матерям злой завистью – не ценят матери своего счастья, не восхищаются им каждую секундочку, не боятся потерять его в одночасье, разменивают на суету.
И иногда является она детям в облике матери – обмануть себя хоть на минутку, поиграть, будто в самом деле у нее есть дитятко, отхлебнуть глоточек любви и пролить накопившуюся в груди тоску и нежность… Коротка игра: чует речная дева, что не к ней дитя обращает любовь, а к недостойной своей матери. Не видят дети, не замечают, не хотят знать, насколько недостойны их матери!
Не избыть речной деве тоску. К утру дождь размоет следы босых ног, и никто не узнает – то ли была она, то ли ее и не было…
* * *
За завтраком поведение Зои ничем не отличалось от обычного, и Ковалев решил не распространяться о ее «исповеди» – из жалости.
Инна вышла на работу в понедельник, якобы желая прибавить лишний день к отпуску. И после завтрака вежливо спросила у Ковалева, не хочет ли он пригласить ее в гости – исключительно чтобы взглянуть на пойманную собаку.
– На демона смерти, вы хотели сказать? – усмехнулся Ковалев.
– В этом нет ничего смешного.
– Уверяю, это обычная собака. В меру злобная, но ласковая и преданная тем, кто ее кормит.
– Я думаю, не тем, кто ее кормит, а тем, кто может с нею справиться. – Инна улыбнулась углом рта.
Признаться, Ковалев опасался привести Инну в дом, где никого нет, и предложил компромисс – пойти посмотреть на собаку после полдника, вместе с Аней. Инну не удивило его предложение – может, она в самом деле всего лишь хотела взглянуть на собаку, а Ковалев слишком много о себе воображал.
– Почему вы не сказали, что ваш любимый дядя Федя много лет держал у себя такого же «демона смерти»? – спросил Ковалев.
– Потому что тогда вы бы точно решили, что это обычный пес. А это необычный пес, уверяю. Дядя Федя мог с ним справиться, и потому пес был ему предан. Скажите, вы сами придумали ему кличку?
– Только не надо искать в этом волшебство. Я выбрал эту кличку только потому, что вы называли собаку хтоном.
На этот раз Селиванов нашел Ковалева не вечером в гардеробе, а средь бела дня в холле.
– Опять посоветоваться? – спросил Ковалев, подняв голову (он сидел в глубоком кресле, а парень стоял слишком близко).
– А чё нет? – развязно ответил тот.
– Что на этот раз?
– Я сяду, можно? – Селиванов, не дожидаясь ответа, развернул соседнее кресло и уселся почти напротив Ковалева.