– Ну ты точно сквозь воду глядишь! – прокричал Коля. – Ведь ни разу со стрежня не сошли! Казанке-то хоть бы что перекат, но ты-то ведешь ну точно на корыто!
Ковалев не понял ни слова в Колиных речных терминах. А то не видно, что тут мелко… И течение сильней, и волны из-под мотора расходятся иначе, и берега изгибаются – один поднимается, другой спускается к воде… Впрочем, Ковалев не стал задумываться о том, что его интуитивное чутье глубины трудно объяснить знанием гидродинамики, тем более что гидродинамику он знал не так уж хорошо – сдал когда-то экзамен и больше никогда о ней не вспоминал.
Он умел обращаться с тротиловыми шашками, но про зажоры на реках ничего не слышал – только то, что нашел в сети, прежде чем предложить Коле принять участие в «колдунстве». К тому же о ледяных заторах информации в сети хватало, а о борьбе с зажорами почти ничего сказано не было, кроме того, что если с ними не побороться, то весной потребуется не тридцать кило тротила, а с тонну примерно.
Вокруг моторки появилась шуга. Сначала плывший по течению мокрый снег или смерзшиеся пластинки льда, которые вдали срастались в широкие поля ледяной каши по сторонам от стрежня, лениво ползли вдоль берега и цеплялись за острые выступы ледяных закраин. Течение замедлилось – ушло на глубину, – и вскоре моторка уже ломала тоненькую, в палец толщиной, корочку сплошного льда.
– Коль, а мотор не загубим? – крикнул Ковалев.
Тот покачал головой.
– Пока можно!
Ковалев не столько увидел, сколько ощутил ледяную пробку, ставшую в излучине реки. Шуга примерзала к пологому берегу с его медленным течением и широкими закраинами, а на противоположной стороне врезалась в крутой берег с разгона, мелкие льдинки накапливались, наползали друг на друга – уходили в глубину, все плотней и плотней забивая русло, а за поворотом снова наталкивались на мелководье пологого берега. С лодки не видно было края ледяной пробки – она уходила за поворот.
И все же это был не плотный весенний лед, а ледяное месиво, да еще и поливаемое сверху дождем. Ну или почти дождем… Если бы не ветер, дувший против течения, река сама размыла бы помеху на своем пути до того, как пробка перекрыла русло.
Было очевидно, что с лодки бросать тротил бессмысленно, – дело не в том, что Ковалев прочел в сети о ледяных заторах и что разбивать их надо с «головы». Он чувствовал, куда нужно нанести удар, чтобы выбить «пробку».
– Коль, поворачивай! – Ковалев показал на левый, пологий берег, за поворотом поднимавшийся над рекой крутым кряжем.
До берега лодка не дошла – лед показался прочным, и Коля выключил мотор.
– А вот гляди, что я с собой прихватил на такой случай! – самодовольно сказал он и вытащил из-под банки небольшого размера кувалду. – Тут мелко должно быть…
Ковалев пробивал лед, лежа на носу моторки, а Коля использовал весло как шест.
– Хотя мы, бывало, на таком льде рыбу ловили. Рыба под первым льдом без наживки на крючок бросается! Кабы не твой динамит, могли бы пешком до берега дойти.
– Это не динамит, это тротил…
– Один хрен – взрывчатка. Весит-то изрядно…
Ковалев не стал спорить – если лед выдержит вес человека, стоящего на двух ногах, то уж под ящиком с тротилом не сломается точно. Однако ему не очень верилось в то, что лед выдержит человека, до берега можно было добраться разве что ползком. К тому же скользко было, как на ледяной горке, – дождь…
Ковалев сперва пожалел, что взял с собой только половину тротиловых шашек, – казалось, их не хватит на то, чтобы выбить огромную ледяную пробку. Однако, пройдя по берегу всего несколько шагов, он изменил свое мнение – вдвоем с Колей, конечно, ящик нести было легче, и тем не менее…
– Ну и погодка! – снова выдохнул Коля, вытирая мокрое лицо. – Чё, на яр будем подыматься?
– А то…
Бежит ведьма-проводница под дождем и ветром, некого ей просить о помощи, никто не поверит в зловещие знамения, свитые на миг из свечного чада… Ведает она, что бессильна сама изменить судьбу, и все равно бежит – попытаться ее изменить. Потому что нет для ведьмы-проводницы ничего страшней, чем провести дитя через свое сердце…
«Господи, Боже, ты область имаши небесным и земным; ради имени твоего великаго и ради несказанныя твоея благодати, ради единороднаго Иисуса Христа, услыши мя, недостойнаго раба твоего, в час сей»… – плывет шепоток с другого берега. Еще пуще хохочет в ответ водяной – помнит злые слова, что репьями завязли в речном тумане: «Стану да не благословясь, пойду да не перекрестясь»… Но пустынный божок особенно хорошо слышит недостойных своих рабов…