Павлик уже не смог сдерживать слезы, вырвал руку и бросился по коридору к лестнице. Надо бежать и искать Витьку. А если он не поверит Павлику, то можно добежать до дома мастера спорта и его позвать. От речки уже до его дома недалеко.
Павлик вспомнил дырявый мост, через который мастер спорта перенес его на руках, и душа у него ушла в пятки. В темноте точно провалишься и утонешь… Но если идти осторожно, то, может, не провалишься?
А еще где-то там, за дверьми санатория, Павлика поджидает Бледная дева. Ведь она пока не знает, что Павлик нарисовал ей открытку. И речку Витька тоже пока не переплыл, чтобы она лежала в позе камбалы…
Может, позвать Сашку с собой? Но кто тогда будет за Витьку молиться? И если Бог или этот Угодник всемогущие, то, может, они Витьку спасут? В глубине души Павлик все же больше уповал на мастера спорта – тот бы точно Витьку спас.
* * *
Встав над излучиной, Ковалев оглядел реку с высокого берега. Нет, в самом деле, не глупость ли – бороться с нею при помощи молитв? От этой мысли он едва не расхохотался – совершенно нездоровым смехом. Впрочем, резать кур и плескать в реку водку выглядело не меньшей глупостью и тоже вызывало смех.
И вроде бы она казалась спокойной, лежала неподвижно, как пойманный и связанный зверь, но в ее глубине тонкие жилки живого течения торили себе дорогу к морю, и чем у́же они были, тем сильней рвались вниз.
Победить ее? Освободить ее? От самой себя… Дать дорогу вперед? Мысль о том, что он нужен ей, наполнила сердце трепетом, будто речь шла о женщине, в которую давно и безнадежно влюблен. И вместе с тем тщеславным ощущением власти над нею.
Наконец-то… Вместо смутных нездоровых желаний и абстрактных призывов Инны «принести себя в жертву» и «ответить на зов» – нормальное и понятное действие… Интересно, сколько шашек надо связать вместе, чтобы взрыв не прошел впустую? Ковалев подумал и решил, что брать надо столько шашек, сколько он сможет кинуть как можно дальше. А потом посмотреть на результат.
Скотч на дожде клеился плохо, Коля накрыл Ковалева, стоявшего на корточках, широкой полой плаща и подсвечивал ему фонариком – дело пошло лучше и быстрей. Руки дрожали – и не только руки. От нетерпения.
Взвесив в руке связку из пяти шашек, Коля одобрительно кивнул.
Клокочущая в горле эйфория добавила сил, да и высокий берег помог – Ковалев существенно перекрыл нормы ГТО по метанию спортивного снаряда и собственные ожидания. Однако попал примерно туда, куда метил, – он точно знал, куда нужно попасть…
Связка шашек утонула в ледяном месиве, и несколько секунд Ковалев растерянно смотрел на реку – вдруг не рванет? Вдруг шнур погас? Вдруг отсырели детонаторы?
Взрыв прозвучал глухим щелчком, высоко вверх метнулась ледяная крошка, в пробитой бреши заклокотала вода, будто изливающаяся из кратера вулкана лава… И одновременно со взрывом совсем рядом блеснула молния – Ковалев даже не сообразил сразу, что это молния, собирался удивиться: обычно огня при подводном взрыве не видно – но тут, как эхо, над головой затрещал гром и разнесся в стороны глухим раскатистым грохотом… Бывает же! В ноябре…
Шуга – не лед, первый же взрыв сдвинул «голову» зажора с места, ослабил ледяную пробку именно там, где, по мнению Ковалева, нужно было помочь реке ее размывать. От ледяной «головы» оторвался широкий пласт и медленно пополз вниз по течению. Сразу стало понятно, куда бросать следующую связку.
* * *
В холле не горели привычные ночные лампочки, а шум дождя и вой ветра слышались тут отчетливей – от ветра даже подрагивали стекла в дверях и в зимнем саду.
В молельной комнате горели свечи – в темноту холла из приоткрытой двери на пол падал подвижный свет огня, и Павлику показалось, что огонь мечется от страха… Он не собирался заглядывать в молельню, но издали услышал горячечный шепот, похожий не столько на молитву, сколько на заклинание, и голова сама собой повернулась в сторону открытой двери, когда Павлик пробирался мимо.
Зоя стояла на коленках перед какой-то иконой, висевшей в углу, и все громче шептала молитву, глядя в книжку, зажатую в руках. И сначала Павлику показалось, что у нее, как у ведьмы, распущены волосы, но потом он понял, что это большой черный платок, укрывший ее с головы до колен и распластавшийся по полу. И все равно было почему-то очень страшно – и от того, как мечутся огоньки на множестве свечей, расставленных по всей молельне, и от этого черного платка, и от свистящего Зоиного шепота, похожего на змеиный шип, – Павлик никогда не слышал змеиного шипа, но представлял его себе именно так. Он замер, будто завороженный, боясь выйти из полоски света в темноту, и несколько секунд стоял, собираясь с духом.