После света темнота показалась кромешной.
Но не успел он пройти и трех шагов, как на мгновение холл осветился синим светом и за большим стеклом в этой вспышке мелькнула темная фигура. Над головой загрохотал гром – и долгим ворчанием покатился по небу. Павлик замер и перестал дышать.
Распахнулась дверь на крыльцо – в холл ворвался ветер и шум дождя, и Павлик решил было, что это Бледная дева явилась за ним, но услышал звук закрывшегося зонта и частый стук каблуков. Вряд ли Бледная дева носила туфли, Павлик почему-то представлял ее босой. И уж точно она не ходила под зонтиком. Он шмыгнул к стене и присел возле дивана, где его в такой темноте точно никто не разглядит.
Это была Инна Ильинична. В брюках – он увидел это, когда она подошла к дверям молельни и на нее упал свет огня. И с распущенными волосами – на этот раз это точно был никакой не платок.
– Зоя Романовна, что вы делаете? – спросила она громко, голос ее звонким эхом разнесся по всему холлу, будто ломая что-то торжественное, развеивая ужасы.
Зоя не ответила ей, но шепот ее стал еще громче.
– Перестаньте. Вы не слышали грома? Вашими молитвами! Или вы всерьез полагаете, что это Илья-пророк явился покарать грешников?
Вместо ответа Зоя стала молиться в полный голос.
– Помогаете обряду изгнания бесов из реки? Вам нельзя читать эту молитву. Это грех. Грех гордыни в первую очередь, – продолжала Инна.
– Господь мне простит, – наконец ответила Зоя, закончив молиться словом «аминь». – И никакой гордыни в молитве нет, не надейтесь. Господь не прислушается к гордецу, а без Его помощи эта молитва бесполезна.
– А вы уверены, Зоя Романовна, что помогает вам именно ваш господь? Впрочем, я всегда говорила, что дьявол – лишь ипостась Бога…
– Не богохульствуйте перед Его ликом, в его доме! Как вы вообще посмели перешагнуть порог молельни, да еще и в таком богомерзком виде?
– Вряд ли он убьет меня молнией, думаю, ему слабо́… И мне совершенно все равно, кто слушает вашу молитву, Бог или дьявол, результат один: ни вам, ни людям на дорогих черных машинах не одолеть столь мощную сущность, как река. Но чем сильней ваше действие, тем сильней ее сопротивление. На той стороне уже затопило подвалы прибрежных домов, вам этого мало?
– Кто вам сказал, что это обряд изгнания бесов из реки? Как вам вообще пришла в голову эдакая дурь?
– Я ведаю, Зоя Романовна. Ведаю. И пришла я не уговаривать вас прекратить это опасное и бесполезное действо, а сказать, что сегодня утонет ребенок из санатория.
– К-кто?.. – запинаясь, переспросила Зоя тихим упавшим голосом. Она Инне поверила!
– Не знаю. Но мне кажется, надо проверить спальни.
– С чего вы это взяли? – будто опомнилась Зоя и кашлянула.
– Я ведаю. Давайте проверим спальни, в этом ведь нет ничего зазорного или неправославного, правда?
Сейчас они обе доберутся до спален и увидят, что Павлика нет… Надо бежать до того, как они обнаружат его исчезновение! Иначе Витьку ничто не спасет!
Ему не пришло в голову, что исчезновение Витьки тоже обнаружится. Он дождался, когда Инна и Зоя доберутся до лестницы, и метнулся через холл к шкафчикам с одеждой.
Он побоялся одеваться прямо в холле, выхватил из шкафчика куртку и сапоги и бросился к парадной двери – она была гораздо ближе, чем черный ход.
Ледяной ветер толкнул дверь назад так резко, что едва не сбил Павлик с ног, – и тут же прохватил рубашку насквозь, зашлепал по лицу мокрыми лепешками то ли дождя, то ли снега. Фонари не горели, темень была кромешной. Деревья в парке шумели под ветром, тот взвывал диким зверем – Павлик не услышал собственных шагов.
Он только тут вспомнил о Бледной деве. Когда услышал, как воет ветер. И попятился обратно к спасительной двери, в теплый уютный холл…
Но тогда Витьку никто не остановит, и он утонет, утонет! Павлик плохо знал, что такое смерть, она виделась ему долгой (но не вечной) разлукой, однако и долгая разлука с Витькой была для него невыносима.
Пока он маленький, нет ничего зазорного в том, чтобы попросить Бога о помощи. Павлик перекрестился, зашептал «Отче наш» и сделал несколько шагов вперед. Страх от этого не исчез, но Павлик все равно сел на мокрые ступеньки, чтобы натянуть резиновые сапоги. И чем громче он шептал молитву, тем бесполезней она ему казалась.
Штаны промокли вместе с колготками и трусами… Он надел куртку и накинул на голову капюшон – капюшон приглушил звуки, и от этого стало еще страшней: теперь кто угодно может подойти к нему незаметно. И загрызть…
Глупой была эта молитва… Зачем просить Бога ясеть на небесах, если он и так там ясит? И не избавляла она от страха совсем, ну совсем! Прав был Витька – не маршевая мелодия, шагать не помогает.